Федор Плевако: адвокат-златоуст 115 дней назад (25 апреля 2018)



25 апреля 1842 года в городе Троицк Оренбургской губернии родился знаменитый адвокат Федор Никифорович Плевако. Наибольшую славу юристу принес его непревзойденный талант красноречия на судебных заседаниях. Сегодня расскажем об одном его деле, которое навсегда останется в истории российской юриспруденции.


Дело, о котором пойдет речь, было рассмотрено Острогожским окружным судом 29-30 сентября 1883 года. Князь Г.И. Грузинский обвинялся в умышленном убийстве бывшего гувернера своих детей, впоследствии управляющего имением жены Грузинского - Э.Ф. Шмидта.

Князь Г.И. Грузинский пригласил к своим детям гувернера Э.Ф. Шмидта. Спустя время глава семьи заподозрил, что у немца имеется любовная связь с его женой, Ольгой Николаевной. Князь немедленно уволил соперника, на что княжна заявила, что не намерена больше жить с ним, и потребовала отдать принадлежащее ей имущество. После того, как Ольга Николаевна поселилась в отведенной ей усадьбе, она забрала детей и пригласила к себе Э.Ф. Шмидта в качестве управляющего. Во время одной из встреч с детьми Г.И. Грузинский не выдержал присутствия бывшего гувернера и выстрелил в него из пистолета, убив насмерть. Предварительным следствием действия князя Г.И. Грузинского были квалифицированы как умышленное убийство.

Адвокат подсудимого Ф.Н. Плевако начал свою речь издалека. Он описал момент знакомства князя, прямого внука последнего грузинского царя Григория, с будущей женой, продавщицей кондитерской лавки О.Н. Фроловой. Мать Г.И. Грузинского была против такого мезальянса, но после рождения второго ребенка князь уже вопреки родительской воли вступил в брак. А чтобы родные не говорили, что его супруга не имеет ничего своего, подарил жене 30 000 рублей, а позже князь купил на общее имя имение, заплатив за него все, что у него было.

Далее Ф.Н. Плевако повествует о жизни семьи после появления в ней гувернера. Г.И. Грузинский заболевает тифом, и, будучи в состоянии болезни, слышит разговор немца с женой. Адвокат подсудимого так описывает ситуацию: «Раз он слышит – больные так чутки – в соседней комнате разговор Шмидта и жены: они, по-видимому, перекоряются; но их ссора так странна: точно свои бранятся, а не чужие, то опять речи мирные... неудобные... Князь встает, собирает силы... идет, когда никто его не ожидал, когда думали, что он прикован к кровати... И что же. Милые бранятся – только тешатся: Шмидт и княгиня вместе, нехорошо вместе... Князь упал в обморок и всю ночь пролежал на полу. Застигнутые разбежались, даже не догадавшись послать помощь больному. Убить врага, уничтожить его князь не мог, он был слаб... Он только принял в открытое сердце несчастье, чтобы никогда с ним не знать разлуки».

С этого момента жизнь князя и княгини уже не могла быть прежней. Ольга Николаевна переехала в квартиру Э.Ф. Шмидта в ожидании, когда кончится постройка приготовляемого для нее домика. Ф.Н. Плевако обратил внимание присяжных на то, что чуя власть в руках, гувернер позволял себе оскорблять соперника, и новоиспеченные возлюбленные «на глазах всей дворни, всей слободы, всех соседей, на глазах детей, оставшихся у отца, они своим поведением не щадили ни чести князя, ни его терпения, ни его сердца».

Князь Мещерский выступил свидетелем по данному делу и показал, что в мае 1882 года княгиня уже жила в слободе, рядом с Э.Ф. Шмидтом, и последний держалcя как хозяин. По свидетельству старика управляющего Карлсона, немец «ночью, неодетый ходил в спальню к княгине». Прокурор по делу настаивал, что Г.И. Грузинский не был честен с супругой до конца и имел роман с солдатской дочкой Феней. На это Ф.Н. Плевако отвечает, что нежные письма к Фене написаны князем в июле и августе 1882 года, тогда как расставание с женой произошло еще в 1881 году, весной, когда он узнал об измене. «Князь ограничился легкой связью, а не женитьбой. Благодаря гласному нарушению супружеской верности со стороны княгини, он мог бы развестись. Но жениться – значит привести в дом мачеху к семи детям. Уж коли родная мать оказалась плохой, меньше надежды на чужую. В тайнике души князя, может быть, живет мысль о прощении, когда пройдет страсть жены; может быть, живет вера в возможность возвращения детям их матери, хоть далеко, после, потом... Он невольный грешник, он не вправе для своего личного счастья, для ласки и тепла семейного очага играть судьбой детей. Так он думает и так ломает жизнь свою для тех, кого любит...», – рассуждает Ф.Н. Плевако.

Княгиня забирает двух дочерей, Лизу и Тамару, и увозит их с собой. Она сразу же заявляет супругу, что теперь ему необходимо присылать по 100 рублей на содержание детей, на что тот отвечает, что их состояния равны, в то время как он содержит всех сыновей и дочерей и ему не к чему платить, когда дочери могут жить с ним.

Спустя некоторое время Г.И. Грузинский уезжает по делам в Питер, а вернувшись, узнает, что Ольга Николаевна отъехала, а детей оставила под присмотром Э.Ф. Шмидта. Это потрясло князя: «Как, он, отец, живет тут, рядом, у него все, что нужно детям, он – они знают – любит и хочет иметь детей у себя; он мог уступить их матери, а теперь мать, уезжая, оставляет их с чужим человеком, с разлучником». Г.И. Грузинский немедленно забрал дочерей у управляющего, а вот детское белье, хранившееся в доме княгини, не получил. Все вежливые просьбы и записки князя встретили отказ. Бывший гувернер согласился прислать пару детских рубашек и штанишек только за залог в 300 рублей. «Прихлебатель, наемный любовник становится между отцом и детьми и смеет обзывать его человеком, способным истратить детское белье, заботится о детях и требует с отца 300 рублей залогу. Не только у отца, которому это сказано, – у постороннего, который про это слышит, встают дыбом волосы!», – негодует Ф.Н. Плевако.

Так описывает дальнейшее развитие событий адвокат Г.И. Грузинского: «Утром в воскресенье князь проснулся и пошел будить детей, чтобы ехать с ними к обедне. Нина, беленькая, чистенькая, протянула к нему руки и приветливо улыбнулась. Потянулись и Тамара с Лизой; но, взглянув на их измятые, грязные рубашонки, князь побледнел, взволновался: они напомнили ему издевательство Шмидта, они дали детским глазкам иное выражение: отчего, папа, Нина опрятна, а мы – нет. Отчего ты не привезешь нам чистого. Разве ты боишься его. Сжалось сердце у отца. Отвернулся он от этих говорящих глазок и – чего не сделает отцовская любовь – вышел в сени, сел в приготовленный ему для поездки экипаж и поехал... поехал просить у своего соперника, снося позор и унижение, рубашонок для детей своих».

Свидетели произошедшего рассказали, что видели, как Э.Ф. Шмидт укреплял свое жилище: заряжал револьвер, переменял пистоны на ружье, взводил курки. Ф.Н. Плевако был убежден, что князя ждала засада: «Если Шмидт заряжал ружье из трусости и боязни за свою целость, то вероятнее, что он не стал бы рисковать собой из-за пары детского белья, он бы выдал его. Если Шмидт не хотел этой встречи, но не хотел также выдавать и белья по личным своим соображениям, то он, не выдавая белья, ограничился бы ссылкой на волю княгини, на свое служебное положение, словом, на законные основания, а не оскорблял бы князя словами и запиской, возбуждая тем его на объяснение, на встречу. Если Шмидт охранял только свою персону от князя, а не задумал расправы, он бы рад был, чтобы встреча произошла при народе». Таким образом, все говорило о том, что новый управляющий нарочно заманил Г.И. Грузинского, чтобы заставить его первым применить насилие, а потом стрелять, опираясь на закон необходимости.

Отца в усадьбу не пускают. Мало того, бывший гувернер осыпает князя ругательствами: «Пусть подлец уходит! Не смей стучать, это мой дом! Убирайся, я стрелять буду».

Знал Э.Ф. Шмидт об этом или нет, но в обычае Г.И. Грузинского было носить с собой пистолет. Не выдержав нанесенных ему оскорблений, он разбивает стекло и стреляет в Э.Ф. Шмидта. Немец бежит к парадному крыльцу - князь видит это в окно, но разглядеть, вооружен он или нет, не представляется возможным. Князь бежит к тому же крыльцу, соперники встречаются, управляющий от боли припадает к земле, но сейчас же вскакивает и мчится в комнаты.

«В это-то едва уловимое мгновение, когда гнев, ужас, выстрел, кровь опьянили сознание князя, он в том скоропреходящем умоисступлении, которое в такие минуты естественно, еще не помня себя, под влиянием тех же ощущений, которые вызвали первый выстрел, конвульсивно нажимает револьвер и производит следующих два выстрела: положение трупа навзничь, и не ничком, ногами к выходу, головой к гостиной, показывали, что Шмидт не бежал от князя, и он стрелял не в спасающегося врага. При этом припомните, что ружье и пистолет оказались не там, где лежали утром, то есть не в спальне княгини, а уже на столе в гостиной, – тогда будет не невероятно объяснение князя, что Шмидт выронил пистолет из рук, и уже после перенесения Шмидта в комнату, во избежание несчастного выстрела, ружье было освобождено от пистонов, а револьвер поднят с полу», – описывает трагедию адвокат.

Так Ф.Н. Плевако представил участникам процесса всю картину произошедшего, а затем обратился к присяжным с такими словами: "О, как бы я был счастлив, если бы, измерив и сравнив своим собственным разумением силу его (Г.И. Грузинского) терпения и борьбу с собой, и силу гнета над ним возмущающих душу картин его семейного несчастья, вы признали, что ему нельзя вменить в вину взводимое обвинение, а защитник его – кругом виноват в недостаточном умении выполнить принятую на себя задачу...".

30 сентября 1883 г. присяжные вынесли оправдательный вердикт в отношении князя Г.И. Грузинского, признав, что преступление было совершено им в состоянии умоисступления.

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!