Разговор с пчелой 1473 дня назад (11 июня 2014)

Я всегда завидовал таким людям как Сергей Воржев. У них есть очевидный Дар, который тождествен судьбе, смыслу жизни, стержню мировоззрения, всему, что призвано наполнять жизнь самым главным, что в ней должно быть – смыслом. Не стану кокетничать и называть эту зависть «белой», поскольку таковой, на мой взгляд, не существует. Сам я всё ещё мучительно ищу этот смысл, пытаюсь разглядеть его отблески на лицах людей, в их словах и идеях. Сергей Дмитриевич подарил мне целый выводок этих солнечный зайчиков.



Первые наброски и штрихи
У меня не было выбора быть художником или нет. В три года я начал рисовать. Не знаю и никогда не знал почему, просто взял карандаши в руки — и завертелось. Решение посвятить себя живописи родилось «на автомате», ни сомнений, ни желания его изменить не припомню. Но я забегаю вперед. Я родился в феврале 1950 года в станице Варениковской, в возрасте восьми лет пошел в местную школу, где состоялась первая важная встреча в моей жизни. С первого по четвертый класс моим учителем был гений — Александр Алексеевич Волнов по кличке «Дрозд». Его так прозвали за черную шляпу, черный костюм, высокий рост и солидность. Особенно впечатляюще он выглядел на фоне самой школы — саманной, маленькой, из одного коридорчика и двух комнат. Очень оригинальный, творческий человек, он вырабатывал у нас каллиграфический почерк, приучал писать так называемым екатерининским шрифтом, выпиливать сложные узоры и фигуры лобзиком. Знакомил нас с красотой, показывал, что ее можно создать своими руками. Неторопливо, основательно он дал нам многие начальные знания, которые потом весьма пригодились. В старших классах я перевелся в 41-ю школу, где судьба свела меня с еще одним гением — Георгием Евгеньевичем Годжиенко. Он был учеником Льва Ландау, блистательным ученым и убежденным диссидентом. За критику советской власти его сослали в Варениковку, подальше от прессы, крупных городов и лишних ушей. Мы сблизились, я записался к нему в кружок, где углубленно изучали ядерную физику. У него в детстве была мечта стать художником, но способности были сугубо физико-математические, что и определило выбор профессии. Узнав, что я мечтаю о том же, он стал заниматься со мной с удвоенной силой, мотивируя тем, что знания в физике пригодятся мне в живописи. Так и случилось. Понимание того, как движется, преломляется свет, проникающий в живописные слои, реакций материала, которым работаешь на свет и воздух, дает большое преимущество при освоении техники письма и помогает определиться с выбором самого материала, в зависимости от поставленных художественных задач. Я выбрал масляные краски и простой карандаш.



В Краснодар я приехал, окончив школу, с намерением продолжить художественное образование. В Варениковской, естественно, никаких соответствующих специализированных учебных заведений не было и в помине. Поступил на художественно-графический факультет КубГУ с нуля, самого себя подготовив буквально за месяц. В те времена сдавали пять предметов: рисунок, черчение, любимую мной физику, математику и сочинение. Я набрал ровно 19 баллов. Особенно легко далась, конечно, физика — экзамен принимали два молодых преподавателя с физмата, и у нас случился долгий, страстный спор, вышедший далеко за тему билета, результатом которого стала оценка «отлично». На первом и втором курсе было тяжеловато, ведь параллельно учились ребята с серьезной подготовкой, закончившие художественные школы и училища, но я справился. Сразу скажу — закончили мы университет успешно, но откровенными болванами. Учебное заведение не выпускает художников, оно выпускает людей, обладающих неким минимальным набором знаний и навыков, а полновесным художником каждый должен становиться сам. Лично мне пришла в голову идея дополнительно поучиться в Эрмитаже. Взял с собой мешок жирной таранки, немного денег и поехал. Там и еще в Русском музее я и набрался самых ценных практических знаний у двух стареньких дедушек-реставраторов. Я говорю о почти забытых технологиях старых мастеров — Тициана, Веласкеса, Рембрандта, которые передаю теперь своим ученикам.
Термин «этнический сюрреализм» придумали критики и искусствоведы. Везде, где бы я ни выставлялся, рано или поздно звучало это словосочетание. Сам я за громкими названиями никогда не гнался. Пытаться определить искусство одним или двумя терминами — дурное занятие, оно гораздо многограннее, глубже и интереснее любого ярлыка. Но для обывателя легче и привычнее слышать словесное определение. Мой стиль, мои сюжеты и образы созданы из «народного» материала, из того, что валяется под ногами, он близок к земле. Всмотритесь в самые известные мои серии «Марапацуцы» и «НЛО» — там масса народных мотивов. Это зарисовки из жизни этакой фантастической техногенной цивилизации, где все построено из предметов домашнего, народного быта. Точнее даже так — это культура до цивилизации. Ведь что такое культура? «Культ Ра», то есть культ Солнца. Люди когда-то делали все вручную, получали энергию от Солнца и вкладывали ее в вещи, которые начинали греть, излучать, светиться. Об этом мои картины, это делаю и я сам.



Абсурд, борьба и тревоги
В определенный момент перед каждым художником встает вопрос — делать то, что хочет он сам или то, чего хочет окружающая среда, в самом широком смысле. Тут нет плохого и хорошего выбора, каждому свое. Я для себя принял решение, что лучше некоторое время победствую, но буду делать то, что мне нравится, и почитателям своим привил эту мысль. Теперь любую картину, даже на заказ и вне зависимости от жанра и сюжета, я пишу в соответствии со своим видением, а если заказ не нравится — отказываюсь, какие бы деньги не предлагали. Насиловать себя, даже за большие деньги, невероятная дурь и глупость. 
Первая выставка у меня была в 1972 или 1973 году. Меня очень тяжело принимали в искусство, я плохо вписывался в тогдашние каноны. Доходило до абсурда — когда мы поняли, что в Союзе художников нас никто и ничто не ждет, то создали в 1977 году независимое объединение — «Группу Контакт», куда входил, в том числе, великий советский авангардист Евгений Сулейманович Цей. Я выступил автором устава и программы группы, в которых декларировалось, что мы стремимся к контактам с зарубежными художниками, к зарубежным выставкам. В результате со мной два месяца беседовали на углу Красной и Мира. Потом состоялось судилище Союза художников, но после КГБ было смешно выслушивать их претензии. В конечном итоге я добился разрешения на выставку в фойе Театра кукол. Она прошла шикарно, пришло огромное количество людей, из Москвы приехал Николай Яковлевич Малахов — наиглавнейший искусствовед по тем временам, который нас сначала ругал, но после смягчился и сказал, что мы все правильно делаем. Мы много лет с ним дружили потом. Признали меня после большой ростовской выставки в 1983 году. Все искусствоведы хором вскричали «Ура!» 
и меня тут же приняли в Союз художников. Десять долгих лет к признанию шел. Тяжелые и интересные были времена. Мы, объединившись без чьей-либо помощи, ни на кого не оглядываясь, делали выставки в Москве, за рубежом — в Сербии, Хорватии, Болгарии. А сейчас молодежь думает, что кто-то что-то сделает за них. Мы все сами делали, и это воспитывало характер, приучало терпеть невзгоды.
На Кубани очень крепкая живописная школа, много талантливых художников. Единственная в последние годы беда — стали переводить на платную основу площадки для выставок. Особенно это Центрального выставочного зала касается. Сейчас, чтобы выставиться на неделю на четвертой части, зала нужно заплатить чуть ли не сто тысяч. Откуда у художника, особенно начинающего, молодого такие деньги? Это дико. Пещерные времена. Нам декларативно заявляют о поддержке культуры, а реально принимают такие законы и правила игры, при которых художник за право выставиться должен платить безумные деньги. Президент нас призывает к политике социального государства, которая подразумевает возможность бесплатно приобщиться к искусству. Раньше сотни, тысячи людей приходили на выставки, а сейчас там или шубы, или ювелирные украшения. В итоге за рубежом выставиться проще. Меня в Шанхай зовут, в Берлин, в Стамбул, Вену. Ну что ж, будем за рубежом радовать зрителей. 

Мухи и пчелы
В искусстве есть одно направление, которое считается среди художников самым трудным и самым престижным — рисование обнаженной модели линией. Не длительный рисунок, над которым работают несколько дней, а быстрый, за несколько минут, но при этом убедительный, живой, энергичный, точный. Минимальные средства — максимальный результат. Во все времена это считалось особым достижением. Графикой я плотно занимаюсь последние три года. Эта область до конца непостижимая, в ней можно развиваться до бесконечности. Очень затягивает эта погоня за магией графического пространства. Я сейчас подробно изучаю всю графику, начиная с пещерных времен до Анри Матисса, Владимира Лебедева, Эгона Шиле. Это особый вид творчества. К сожалению, мало кто из художников в этой области работает, причем во всем мире. Хотелось бы состязательности, больших выставок на эту тему. Но в Европе давно разучились так писать, они последние годы нас пытаются удивлять чем-то «новым», так называемым современным искусством, вершиной которого я считаю пирамиду из человеческих экскрементов, которая стала гвоздем выставки в Центре Помпиду в Париже. 
Определенная группа людей решила, что есть искусство современное, есть несовременное. Почему они взяли на себя это право, это миссию? Почему в Берлине на концерте я слышу, как в первом отделении симфонический оркестр играет Чайковского, потом Шнитке, а потом радикальный авангард? И это все играет один оркестр, в рамках одной программы и воспринимается классно! Как и в хорошей архитектуре — вот стоит собор старинный в Кельне, а напротив хай-тек из стекла и неона, и они оба шедевры и подчеркивают, а не отрицают друг друга. У музыкантов, архитекторов хватило ума, не разрушая старое, создавать новое! Только в изобразительном искусстве идет эта непрекращающаяся война. Я не отрицаю эксперименты в искусстве, более того, я сам ими занимаюсь, но даже в области экспериментов есть настоящее искусство, а есть вещи слабые, фуфло. Все чаще бывает, что художники не смогли научиться настоящему ремеслу и решают выскочить на высокий уровень популярности при помощи эпатажных поступков. Слава богу, что этого не произошло в России. И теперь российское искусство, благодаря тому, что в нем крепкая классическая школа, заложенная при советской власти, является большим потенциалом для всего мира и к нам едут учиться отовсюду. А от того, что в Европе происходит, колет сердце. Есть базовые ценности — испанская, итальянская, английская, французская, русская изобразительные школы. Они являются достоянием человечества.  А пену сдует. 



В Ведах очень четко сказано: «У человека два пути — путь пчелы и путь мухи». Чем они отличаются, догадаться несложно. Есть две идеологии — добра и зла. Все, третьего не дано. Этот принцип, повторяю, работает и в экспериментальном искусстве. Есть общеизвестный и сомнительный «Черный квадрат» Малевича и есть потрясающий Александр Дейнека с его «Обороной Петрограда», великий Павел Корин и его «Русь уходящая». Все трое — авангардисты, но сравнивать их нельзя. Если говорить очень понятным языком, то да, «Черный квадрат» это чистый эксперимент, предельный минимализм: отсутствие сюжета, композиции, всего. Но ведь и это не предел. Нью-Йоркская школа живописи пошла еще дальше, и дошла до того, что на фоне пейзажа выставлялась пустая рама. И рама продавалась за безумные деньги и популярностью пользовалась бешеной. Сам принцип основан на том, что человеку, который в искусстве особо не разбирается, тысячу раз кто-то говорит: «Это великолепно, это невероятно!» Ему продают билет за 1000 долларов, заводят в темную комнату, дают пинка под зад и говорят: «Все, концерт окончен, это была наша инсталляция». Он выходит и говорит: «Да, было круто». Может, я и утрирую, но таковы мои ощущения. С другой стороны, пусть молодежь экспериментирует, если ей так хочется, но, на мой взгляд, «Возвращение блудного сына» Рембрандта, которой три с половиной века, интереснее созерцать, чем все современное искусство. За одну эту картину можно человечеству простить все грехи.

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!