Владимир Строчков 23 июня 2014



Я говорю, устал, устал, отпусти,
не могу, говорю, устал, отпусти, устал,
не отпускает, не слушает, снова сжал в горсти,
поднимает, смеется, да ты еще не летал,
говорит, смеется, снова над головой
разжимает пальцы, подкидывает, лети,
так я же, вроде, лечу, говорю, плюясь травой,
я же, вроде, летел, говорю, летел, отпусти,
устал, говорю, отпусти, я устал, а он опять
поднимает над головой, а я устал,
подкидывает, я устал, а он понять
не может, смеется, лети, говорит, к кустам,
а я устал, машу из последних сил,
ободрал всю морду, уцепился за крайний куст,
ладно, говорю, но в последний раз, а он говорит, псих,
ты же летал сейчас, ладно, говорю, пусть,
давай еще разок, нет, говорит, прости,
я устал, отпусти, смеется, не могу, ты меня достал,
разок, говорю, не могу, говорит, теперь сам лети,
ну и черт с тобой, говорю, Господи, как я с тобой устал,
и смеюсь, он глядит на меня, а я смеюсь, не могу,
ладно, говорит, давай, с разбега, и я бегу.

Нате! Цитаты Маяковского 20 июня 2014


***
Мама!
Ваш сын прекрасно болен!
Мама!
У него пожар сердца.
Скажите сестрам, Люде и Оле, —
ему уже некуда деться.

***
Я всё равно
тебя
когда-нибудь возьму —
одну
или вдвоём с Парижем.


***
Помните?
Вы говорили:
«Джек Лондон,
деньги,
любовь,
страсть», —
а я одно видел:
вы — Джоконда,
которую надо украсть!
И украли.


***
Вошла ты,
резкая, как «нате!»,
муча перчатки замш,
сказала:
«Знаете —
я выхожу замуж».

***
Значит — опять
темно и понуро
сердце возьму,
слезами окапав,
нести,
как собака,
которая в конуру
несет
перееханную поездом лапу.


***
— Я должен напомнить товарищу Маяковскому, — горячится коротышка, —
старую истину, которая была ещё известна Наполеону:
от великого до смешного – один шаг…
Маяковский вдруг, смерив расстояние, отделяющее его от говоруна,
соглашается: — От великого до смешного — один шаг.

***
Вам ли, любящим баб да блюда,
жизнь отдавать в угоду?!
Я лучше в баре ***ям буду
подавать ананасовую воду

***
Море уходит вспять.
Море уходит спать.

***
Надо мною, кроме твоего
взгляда, не властно лезвие ни
одного ножа.

Крымское полусладкое 19 июня 2014



***
Ты не любишь всё рыбное, золото рыбье блестит, как не верить словам и в душе не дивиться улову, закрывают в двенадцать скоромной любви общепит, как мы шли по Десантников, чтобы успеть на Фролову, как сидели и слушали, серые глазки закрыв, что разлука глядит и глядит, и без устали прямо, и в душе моей зрел на угольное ушко нарыв, и держала ладони твои бесполезно упрямо, чтобы Бог так увидел нас вместе и вместе простил, чтобы вспышкой своей ослепил на мгновение «Canon», и скрипел под моим каблуком слишком тонкий настил, и никто не готов к отторжениям и переменам, как ты ей говорил в коридоре, что горло пройдет, потому что проходит здесь всё, и в песок убегая, превратится вино в золотисто-коричневый лёд, и настанет зима, словно чья-то вина дорогая.

***
Заточить кипарисовый карандаш, ни к чему нам теперь все кроны, можно день рисовать мадонну, если с пальцев сойдет мясцо, и знакомый немец возле киоска нас окликнул «молодожены», но на всех фотографиях лучше все-таки прятать лицо. Заточить кипарисовый карандаш, ты всё время смотрел на ноги, потому что море внутри и не видеть слёз, и поэт из Иркутска складывал крепкое в слоги, неужели никто никогда? Ну один Делёз. Всё вокруг платонически нежно и однокрыло, никому не рассказывай, как мы в одной чайхане говорили о Канте, и как тебя там накрыло — звездное небо и нравственность, всё вдвойне. Нужно вовремя всплыть и поставить такую точку, чтобы не было больно мучительно (скрытый текст), все хотят тишины, а еще — вот такую дочку, чтобы очень тепло и совсем не в разряд невест. И ты будешь есть чебуреки, смотреть на звезды этикеток коньячных маленьких золотых, потому что в любви ничего не бывает просто, а ненужные сложности портят точеный стих. 

***
Всем понятно, что мы и во сне не бываем вместе, северную сторону здания закрыл теплый мох, а Науменко жалуется, что потерял крестик где-то здесь в простыне, потом находит, что значит, что с нами Бог, что всегда один вдыхает дым, а другой приносит коктейли, говорит о важности расставаний для раскрытия скрытых сил, и мы сидим на дорожку, вот так где стояли — сели, и он просил тебя быть осторожнее, так просил не резать сердце камнями тонкими — камень лучше, ножницы или бумага, на простыне солнечный свет, мы опять в Беловежской пуще, не вспоминай ради вышнего обо мне, ну иногда можно смело послать открытку на абонентский ящик твоей mail.ru, выйдем на берег Дуная, устроим читку, я никогда не забуду и не умру, первая роль достается тебе по праву, краткие реплики в сторону или за сценой гром, кролик ползет с морковкой своей к удаву, удав покуда сыт, оставляет его на потом. Всем понятно, что мы даже во сне забываем меры всяческой предосторожности, просто спим, телевизор вещает гласом блондинки Леры, ты почти спасён, потому что собой любим, ну а больше нам совсем ничего не нужно — открывать «Коммерсант» с утра и пускать кольцом дым из самых недр души, принимать наружно, иммунологи лгут и дыханием греет Ом, ну а ты говоришь, что конечно же будут дети, и собака пинчер, и даже новый «Рено», и за них за всех мы останемся тут в ответе, ну а мне уже даже не больно, а всё равно, можешь их оставить себе, у меня нет права, потому что всем понятно уже до нас, что на берег тот будет взорвана переправа и в траву покатится новый стеклянный глаз. Можешь их оставить себе, как здание МХАТа, на котором белая чайка и кружева, потому что в чем-то я всё-таки виновата, в половину пьяна, в половину еще жива, а ты греешь руки мне на крымском морозе, заливаешь пламя красным полусухим, наконец-то можем мы говорить о прозе, наконец-то больше, кажется, не сгорим.

Александра Закирова 17 июня 2014



Я же долбаный кинестетик, мне подавай
Порельефнее кружку, а в кружке горячий чай;
Мне бы только зарыться носом, уткнуться лбом,
И шептать — хоть чужой, но знаком же, знаком, знаком;
Мне бы руку в мешок с крупою и там забыть;
Я из тех, кто касанием лёгким здоров и сыт;
Я из тех, кто, нащупав под свитером тонкий шрам,
Сладко морщится; я вообще-то поклонник травм,
Швов, царапин и лёгкой небритости; у меня
Пальцы голодны, и настолько, что аж звенят,
Их бы в бархат бы синий, в глину бы, в пластилин,
В мякоть персичную, в айвовую — хоть один;
Их пустить в экспедицию, в пешую, в кругосвет,
Вот они огребли веселий бы и побед,
Вот вернулись они б истёртые, с ломотой,
Но зато не кусала больше б их, но зато
Не трепала бы хвост котовий, как чётки, не
Топила б себя ни в ванной и ни в вине.
Я же долбаный кинестетик, и вместо слов
Пальцы душат запястья, молча, до синяков.

Аля Кудряшева 11 июня 2014

1. Мама на даче, ключ на столе, завтрак можно не делать. Скоро каникулы, восемь лет, в августе будет девять. В августе девять, семь на часах, небо легко и плоско, солнце оставило в волосах выцветшие полоски. Сонный обрывок в ладонь зажать, и упустить сквозь пальцы. Витька с десятого этажа снова зовет купаться. Надо спешить со всех ног и глаз — вдруг убегут, оставят. Витька закончил четвертый класс — то есть почти что старый. Шорты с футболкой — простой наряд, яблоко взять на полдник. Витька научит меня нырять, он обещал, я помню. К речке дорога исхожена, выжжена и привычна. Пыльные ноги похожи на мамины рукавички. Нынче такая у нас жара — листья совсем как тряпки. Может быть, будем потом играть, я попрошу, чтоб в прятки. Витька — он добрый, один в один мальчик из Жюля Верна. Я попрошу, чтобы мне водить, мне разрешат, наверно. Вечер начнется, должно стемнеть. День до конца недели. Я поворачиваюсь к стене. Сто, девяносто девять.

2. Мама на даче. Велосипед. Завтра сдавать экзамен. Солнце облизывает конспект ласковыми глазами. Утро встречать и всю ночь сидеть, ждать наступленья лета. В августе буду уже студент, нынче — ни то, ни это. Хлеб получерствый и сыр с ножа, завтрак со сна невкусен. Витька с десятого этажа нынче на третьем курсе. Знает всех умных профессоров, пишет программы в фирме. Худ, ироничен и чернобров, прямо герой из фильма. Пишет записки моей сестре, дарит цветы с получки, только вот плаваю я быстрей и сочиняю лучше. Просто сестренка светла лицом, я тяжелей и злее, мы забираемся на крыльцо и запускаем змея. Вроде они уезжают в ночь, я провожу на поезд. Речка шуршит, шелестит у ног, нынче она по пояс. Семьдесят восемь, семьдесят семь, плачу спиной к составу. Пусть они прячутся, ну их всех, я их искать не стану.

3. Мама на даче. Башка гудит. Сонное недеянье. Кошка устроилась на груди, солнце на одеяле. Чашки, ладошки и свитера, кофе, молю, сварите. Кто-нибудь видел меня вчера? Лучше не говорите. Пусть это будет большой секрет маленького разврата, каждый был пьян, невесом, согрет, теплым дыханьем брата, горло охрипло от болтовни, пепел летел с балкона, все друг при друге — и все одни, живы и непокорны. Если мы скинемся по рублю, завтрак придет в наш домик, Господи, как я вас всех люблю, радуга на ладонях. Улица в солнечных кружевах, Витька, помой тарелки. Можно валяться и оживать. Можно пойти на реку. Я вас поймаю и покорю, стричься заставлю, бриться. Носом в изломанную кору. Тридцать четыре, тридцать...

4. Мама на фотке. Ключи в замке. Восемь часов до лета. Солнце на стенах, на рюкзаке, в стареньких сандалетах. Сонными лапами через сквер, и никуда не деться. Витька в Америке. Я в Москве. Речка в далеком детстве. Яблоко съелось, ушел состав, где-нибудь едет в Ниццу, я начинаю считать со ста, жизнь моя — с единицы. Боремся, плачем с ней в унисон, клоуны на арене. «Двадцать один», — бормочу сквозь сон. «Сорок», — смеется время. Сорок — и первая седина, сорок один — в больницу. Двадцать один — я живу одна, двадцать: глаза-бойницы, ноги в царапинах, бес в ребре, мысли бегут вприсядку, кто-нибудь ждет меня во дворе, кто-нибудь — на десятом. Десять — кончаю четвертый класс, завтрак можно не делать. Надо спешить со всех ног и глаз. В августе будет девять. Восемь — на шее ключи таскать, в солнечном таять гимне... Три. Два. Один. Я иду искать. Господи, помоги мне.

Полина Санаева 9 июня 2014

Ей 35 лет и у неё двое детей, которых она любит, но неправильно воспитывает. «И ещё я очень женщина, и свою нематеринскую жизнь отменять не собираюсь...» Талантливая Полина Санаева очень искренне и открыто пишет о женщине.



Иногда хочется быть такой женщиной-женщиной,
Звенеть браслетами,
поправлять волосы,
а они чтоб все равно падали,
благоухать Герленом,
теребить кольцо,
пищать «Какая прелесть!»,
мало есть в ресторане,
«мне только салат».

Не стесняться декольте,
Напротив, расстегивать,
Совсем не случайно,
Верхнюю пуговочку.
Привыкнуть к дорогим чулкам,
И бюстхалтеры покупать
Только «Лежаби».
Иметь двух любовников,
Легко тянуть деньги,
«ты же знаешь — я не хожу пешком»,
«эта шубка бы мне подошла»...
Не любить ни одного из них.
«И потом в гробу
Вспоминать Ланского».

А иногда хочется быть интеллигентной дамой,
Сшить длинное черное платье,
Купить черную водолазку,
Про которую Татьяна Толстая сказала,
Что их носят те, кто
Внутренне свободен.
Если курить, то непременно с мундштуком,
И чтоб это не выглядело
Нелепо.
Иногда подходить к шкафу,
Снимать с полки словарь,
чтоб только УТОЧНИТЬ слово,
говорить в трубку: «Мне надо закончить статью,
сегодня звонил редактор»,
Рассуждать об умном на фуршетах,
А на груди, и в ушах чтоб — 
старинное серебро
С розовыми кораллами
Или бирюзой.

Чтоб в дальнем кабинете
По коридору налево
сидел за компьютером муж-ученый,
Любовь с которым
Продолжалась бы вечно.
Чтоб все говорили:
«Высокие отношения».
Чтоб положив книжку
на прикроватный столик,
перед тем, как выключить свет в спальне,
он замечал:
Дорогая, ты выглядишь бледной,
Сходи завтра к профессору
Мурмуленскому.
Непременно.

А иногда просто необходимо быть
Холодной расчетливой сукой.
И большой начальницей,
Чтоб все в офисе показывали пальцем
И так и говорили новеньким:
Она холодная расчетливая сука,
Пойдет по трупам.
Ну, зачем так грубо?
И зачем же сразу «по трупам»?
А вы, девушка, уволены...
«Кажется я ясно ставила задачу»,
Называть красивых секретарш
«дурочками»,
Прямо в глаза.
Не потому что дурочки,
а потому, что красивые.
Топ-менеджерскую зарплату
Тратить на элитную косметику,
И чтоб золотых карт миллион,
С сумасшедшими скидками...

Коллекционировать современное искусство,
Развешивать его
По голым стенам в кабинете
И в огромной пустой квартире,
Где на сушилке на кухне
Одна чашка, одна ложка
И две табуретки
у барной стойки.
Говорить мужчине:
Жалкий неудачник,
То есть нет — лууууууузер.
Утвержать, что мастурбация —
дело всенародное,
И спать с котом
(«он же член семьи!»),
Которого кормит домработница.

А иногда хочется быть такой своей для всех
В доску.
С короткой стрижкой,
И красить волосы, губы и ногти оранжевым,
И ходить в больших зеленых ботинках,
С индийской сумкой-торбой,
С наушниками в ушах,
С веревочками на запястье,
Все время везде опаздывать,
Вопить в курилке:
«Я такую кофейню открыла!»,
«Вы пробовали холотропное дыхание? —
Отвал башки!»
И чтоб аж дым из ушей.
Захлебываться от впечатлений,
Не успевать спать,
Собираться на Гоа
В феврале.

Сидеть в офисе за «маком»,
Вокруг чтоб все увешано
разноцветными стикерами
с напоминаниями: «придумать подарок Машке»,
«напомнить Витьке про ужин в среду»,
«купить новые лыжи».
На рабочем столе чтоб фотографии детей
В бассейне и в океане,
Портреты собаки — лабрадор (почившей),
И бородатого мужчины в странной желтой шапочке.
Быть всю жизнь замужем
За одноклассником,
Который за двадцать лет, представьте,
Так и не выкинул
Ни одного фортеля.
Да еще и мирится со всеми этими
Друзьями, вечеринками, транжирством
И немытой посудой. Вставить картинку с ресайзом
«Ты заедешь за мной в восемь?»
«Конечно, зая».

А иногда хочется побриться налыску,
И повязать платочек,
Вымыться в бане хозяйственным мылом,
Но пахнуть какими-нибудь
Травками,
Полынью там, или мятой.
Научиться молиться,
Читать жития святых,
Соблюдать посты,
Назвать сына Серафимом,
Подставлять, хотя бы мысленно,
другую щеку,
«Ты этого хотел. Так. Аллилуйя.
Я руку, бьющую меня, —
целую».

Излучать доброжелательность,
И чтоб ненатужно так
Сиять от унутренней хармонии.
Принести из церкви святую воду в баллоне,
Поставить ее в холодильник,
И когда муторно на душе,
Умываться ею
И советовать мамашам,
Что если у ребенка температура,
Достаточно просто сбрызнуть,
И чтоб это действительно помогало.

А еще ужасно хочется пойти в официантки,
Купить накладные ресницы,
И полное
Собрание сочинений
Дарьи Донцовой.
Научиться ходить на каблуках,
Флиртовать с посетителями,
Чтоб они больше
Оставляли на чай,
Говорить: а вот попробуйте еще «карпаччо»,
Уж очень оно у нас замечательное.

Ходить в кино,
Копить на машину.
Бросить бармена,
Закрутить с поваром-итальянцем,
Висеть на Доске почета,
Как работник, раскрутивший максимальное число лохов
На дорогое французское вино,
Которое они сроду не отличат
От крымского.
Пить сколько хочешь горячего шоколада
Из кофе-машины,
И уже разлюбить греческий салат.
А что мы имеем на деле?
Пока только
Черную водолазку.