Мужчина для тела, мужчина для души 1 ноября 2017

Лирический, ностальгический рассказ Олега Батлука о девочках и мальчиках, стихах, романтике и не только. О любви и юности.



До 9 класса я учился в обычной советской средней школе. «Средняя» школа - довольно точное наименование для этой организации. Наша так вообще была ниже среднего. При том, что учителя там подобрались замечательные, но даже они не смогли выкорчевать те вековые пни, которые сидели перед ними за партами. Для работы с учащимися нашего микрорайона требовался не педагогический дар, а дар экзорцизма.

В этом микрорайоне жили такие граждане, как будто он находился за 101-ым километром. А школа выглядела так, словно это была школа при Бутырке. Кстати, и это уже не шутки, много наших выпускников действительно благополучно пересели со школьных парт на нары.

Вот в такой плавильный котел попал я - очкастый ребенок из интеллигентной семьи.

Я полностью соответствовал тому клише, которое в то время маркировалось страшным словом «ботаник». Это был социальный приговор. «Онанист» - и то звучало благороднее.

Звезды сходились таким образом, что меня уже в начальных классах должны были забить линейками до смерти и закопать в горшке с геранью. От верной гибели меня спасло лишь то обстоятельство, что я искренне восхищался хулиганами и двоечниками, всеми этими учениками в законе, и тянулся к ним всем своим израненным беллетристикой существом. Я положил к постаменту их памятника, воздвигнутому мной на центральной площади своей души, единственное, что у меня было ценного в жизни на тот момент - свои знания.

Я давал им списывать. Причем часто - проактивно. Я даже настаивал и убеждал их списать у меня. Бывало, сидит такой хулиган вальяжно за десять минут до конца контрольной, а я ему подсовываю тетрадочку - на, на, спиши. А он отвечает гордо так, по-барски: да лана, пусть банан вкатят, мне-то че. Я завороженно смотрел на этого небожителя, тихо повторял, тренируясь, политкорректными до оскомины губами «мне-то че», и уговаривал хулигана не губить свою молодость. Обычно хулиган снисходил и в последний момент спасал свою жизнь с помощью моей тетрадки.

Кроме того, я все-таки занимался каким-никаким спортом, что отчасти делало меня в глазах шпаны похожим на человека. Правда, это был не бокс, самбо или хоккей, которыми занимались они, а конькобежный спорт. Ну, хотя бы не стоклеточные шашки, и на том спасибо. Наши школьные бандюганчики снисходительно говорили про меня: да, Батлук там тоже чем-то занимается, жопой кверху по кругу ездит.

Так что меня не били, так как из разбитой или сотрясенной головы не очень удобно выуживать трофейные знания.

Девочки у нас в школе не многим уступали мальчикам. Это был типаж атаманши из мультфильма про Бременских музыкантов - говорят, мы бяки-буки, вот это вот. Наши девочки не вышивали, не пекли, не рисовали - они дрались. Эти драки - до сих пор самые эротичные воспоминания в моей жизни.

Каков шанс, что ботаник с томиком Есенина у изголовья НЕ влюбится до смерти в оторву с револьвером под подушкой?

Это горе-радость случилось со мной в 8 классе (по шкале десятилетки). Она была высокая, стройная и с непростительно красивыми ногами. Про ноги одноклассница знала и усугубляла мини юбками.

Мы встречались несколько месяцев. "Встречались" в буквальном старорусском смысле этого слова - сходились вместе в одной точке в пространстве. Мы встречались в самых романтичных местах нашего микрорайона: у трансформаторной будки, у булочной и на пустыре, где впоследствии широко раскинулся всем своим космическим хламом Черкизовский рынок. Мы ни разу не появлялись в ее дворе: она не хотела выносить наши чувства на суд толпы. Так она однажды сказала.

Я безостановочно читал возлюбленной стихи. "Не из школьной программы" - шептал я ей на ушко так, как будто предлагал хлебнуть портвейн из горла.

Вечерами, под луну и звезды, одноклассница страстно выдыхала в меня "кайф, давай ещё разок" - и мы шли на ещё один круг по пустырю, и я повторно фонтанировал Есениным, Пушкиным, Блоком.

Моя возлюбленная часто подолгу смотрела вдаль после Есенина, прикладывала руку к глазам после Пушкина, тяжело вздыхала после Блока. Она была глубокая, тонко чувствующая, ранимая натура, далёкая от быта и пошлости жизни. По моему мнению.

Наши отношения были невиннее утренника в детском саду. В то время, как товарищ Брежнев и товарищ Хонеккер целовались друг с другом с языком по телевизору, мы с ней на прощание пожимали друг другу руки.

После наших свиданий (технически же их можно так называть?) я возвращался домой с больной шеей. Шея болела от того, что в процессе нарезания кругов по району я сворачивал ее до хруста, чтобы тайком полюбоваться красивыми ногами своей спутницы. Каждый раз она неизменно приходила на наши встречи в отчаянных мини юбках и на каблуках. Это был наш местный дресс-код для пустыря. Однажды я битый час выковыривал туфельку своей Золушки из расщелины в бетонных плитах.

Я не мог отвести взгляда от ее ножек и ненавидел себя за это. Мне казалось, что подобным неслыханным развратом я предаю наше высокое чувство. Мне чудилось, будто Пушкин, которого я декламировал, подсвечивая ее ноги огромными фарами глаз в полумраке, осуждающе смотрит на меня из глубины веков (как же я был наивен; уж кто-то, а этот кудрявый распутник точно бы не осудил). Ноги моей одноклассницы прописались в моем подсознании. Ноги моей одноклассницы приходили в мои сны без самой одноклассницы, вдвоём, высокие, стройные, спортивные, манящие. Они синхронно наклонялись ко мне и шептали каждая что-то своё на оба уха. Ноги. Со мной разговаривали женские ноги.

Если я так переживал по поводу своего тихого и милого вуайеризма, что уж говорить о более радикальных вещах, о поцелуях, например.

Я не мог оскорбить свою возлюбленную, глубокую, тонко чувствующую, ранимую поэтическую натуру таким непотребством, как поцелуй. Я был уверен, что это разрушит высокий контекст наших отношений, ту ажурную паутинку чувств, которую мы сплели вдвоём посреди пролетарского разврата.

Через три месяца после того, как мы начали встречаться, она забеременела.

Я рос очень мнительным юнцом, но даже я со всей своей мнительностью понимал, что от стихов забеременеть невозможно. Даже от очень хороших. У меня, правда, оставались кое какие сомнения насчёт рукопожатий...

Когда о ее беременности стало известно, в школе начался карибский кризис. Беременность в 8 классе даже сейчас, в эпоху Дома-2, когда все ящики Пандоры давно стоят открытыми, не очень рядовое событие. А тогда, в СССР, на ушах стояла вся педагогическая и ученическая общественность.

Про то, что наш роман был романом в письмах, знали только мы с одноклассницей. Остальные же наблюдали со стороны и видели то, что видели: двое ходят по вечерам на пустырь.

Классная руководительница однажды попросила меня задержаться после уроков. В тот день у неё было особенно красное лицо.

Она долго пыталась начать, кашляя и сморкаясь, сморкаясь и кашляя. Наконец, учительница сказала, что когда она просила меня подтянуть эту одноклассницу по русскому языку (а она просила подтянуть ее по русскому языку), то имела в виду не это.

Я поклялся на учебнике по истории КПСС, что это не я. Для убедительности я добавил, мол, как вы могли подумать такое, я же член совета дружины. В то время слово "член", как и слово "встречаться", ещё не обросли столькими смыслами, поэтому никакого подтекста в моих словах не было. Педагог поверила мне на слово.

Вслед за мной она приняла ещё несколько человек из нашего класса. Это были девочки - подружки моей зазнобы. После этого официальная школа от меня отстала. Подружки рассказали классной то, что было всем давно известно в их закрытой тусовке, как бы мы сейчас сказали. И что меня абсолютно и безоговорочно реабилитировало.

Оказалось, что моя возлюбленная встречалась (уже во всех современных смыслах этого слова) с мальчиком старше себя. Я бы сказал, "параллельно со мной", если бы в этой фразе был хоть какой-то смысл.

После наших с ней вечерних прогулок вокруг трансформаторной будки, перед булочной и - какое особое коварство! - на пустыре, уже ночью одноклассница возвращалась в свой двор, где ее ждал мальчик старше себя. Именно поэтому мы никогда не появлялись в том растреклятом дворе. Сейчас я понимаю, что тогда она таким образом спасала меня, моя красавица. "Мальчик старше себя" был боксером. Если бы он увидел меня с ней, ходить мне всю оставшуюся жизнь с носом вовнутрь.

Понятно, что официальная школа о деталях этого дела не распространялась. При этом моя избранница также держала свои шашни с боксёром втайне: кроме пары подружек, о них двоих никто не знал. Поэтому для всей остальной неофициальной школы я по-прежнему оставался единственным подозреваемым - тем человеком, с которым будущая мать ходила по вечерам на пустырь.

Это имело для меня двоякие последствия.

Во-первых, мои акции, восемь лет лежавшие пластом на дворовой фондовой бирже, взлетели до небес. Для местной шпаны я уже был не тем Батлуком, который ездит по кругу жопой кверху, а "тем самым" Батлуком. Быть "тем самым" - это первый стакан портвейна тебе, первая сигарета из пачки Marlboro тебе, первая кассета с нехорошим фильмом, попавшая во двор, тебе, да ещё и со сладкими, как мёд, словами "хотя чего ты там не видел". После ряженки, пачки гематогена на ночь и диафильмов от Союзмультфильма для меня все это стало полётом в космос.

Во-вторых, все девочки школы и двора, а в моем случае это равнялось всем девочкам мира, до того случая смотревшие на меня как на Малыша, начали смотреть на меня как на Карлсона, мужчину в самом рассвете сил. Они вдруг поняли, что у меня тоже есть пропеллер.

Одноклассница родила, с тем боксёром они потом поженились.

Я какое-то время ещё купался в лучах незаслуженной славы, но очень скоро наступили старшие классы, и нас всех унесло гормональной волной. Моя история утонула в море похожих.

Для себя тогда я вынес два урока, помудрев не по годам.

Я кое что понял о мужчинах. И кое что понял о женщинах.

О мужчинах, на своём примере, я понял следующее: они часто верят в то, что влюблены в тонкую поэтическую натуру, хотя на самом деле они влюблены в красивые ноги в мини.

О женщинах, на ее примере, я понял вот это: в женском меню есть мужчины для тела и мужчины для души. Прекрасно, когда это совпадает в одном человеке. Но довольно часто, к сожалению, это не совпадает в одном человеке.

И тогда за стихами они идут с очкариком на пустырь, а за ночью они идут с боксёром в ночь.

Автор - Олег Батлук

Слава Сэ. «Ричард» 13 сентября 2017

Наталья Илларионова / иллюстрация



Он зашёл в клуб на минутку. На столе как раз танцевала незнакомая ангел по имени Даша. Она была русская, пьяная, в чулках, из очень хорошей семьи. Дашу в Англию прислала мама. Мама верила, чужбина убережёт дочь от раннего замужества. Про англичан мама знала главное, все они козлы и не представляют опасности. Выйти за них замуж невозможно, это противно человеческой природе.
Как бывает с девушками, чьи предки сплошь интеллигенты, посещение клуба Даша завершила танцами на столе. Выступление было украшено голыми ногами, уходящими в волнующую бесконечность. На сладкое Даша исполнила кувырок в руки анонимного лейтенанта ВВС.
Всё получилось много красивей того эпизода из фильма про гусар, где корнет Голубкина сверзилась на Ржевского-Яковлева, приятно удивив знаменитого артиста крупным задом.
Ричард поймал Дашу легко, будто всю жизнь ловил пьяных русских баб.
И, конечно, сразу влюбился. Когда на лейтенанта, прошедшего земную жизнь до гнусной середины, валятся с небес распаренные женские тела, лейтенант не может не любить.
Через неделю Даша прислала маме письмо:
«Его зовут Ричард, он почти уже капитан, я сопротивлялась сколько могла».
Мама телепортировалась почти мгновенно. Чтоб медовый месяц не растёкся на тысячу лет, она приехала посмотреть, как они там устроились.
Лейтенанту впервые захотелось убить человека, когда тёща поливала газон. Стояли жара и сушь, английское радио просило всех беречь воду. Соседские газоны законопослушно пожухли, и только в Ричардовом оазисе колосились томаты. Лишь только лейтенант уходил служить, мама шватала шланг и вредила стране со скоростью одно ведро в секунду.
Ей было ясно сказано: воду – только пить. А она всё равно лила на грядки.
К концу июля пыльные смерчи убили всю зелень в южном Уэссексе. И только Ричардов двор позорно зеленел на всю улицу. Это был его личный, изумрудный позор.
Тогда капитан придумал дезинформацию. Как бы проговорился за ужином:
– С завтрашнего дня вертолётчикам приказано летать над нашей родной Англией и расстреливать всех, кто поливает газоны.
На следующий же день Тёща установила четыре автоматических поливалки.
– Дорогой, не сердись на маму, – тихо сказала Даша и закинула левую ногу на правую. И дорогой перестал сердиться. А наутро как раз пошёл дождь.
Но вы же знаете наших русских мам. Пока зять жив, они будут творить добро. И мама переклеила обои. За день. Во всём доме. С расчётом, что зять умрёт от удивления. Но он оказался лётчик, здоровяк, отделался простым необширным инфарктом и истерикой. То есть, с маминой точки зрения, никак не отреагировал.
Это был Сюрприз. Лейтенант трижды заходил в дом и выходил назад. Изнутри ему казалось, он вломился не к себе. А снаружи это был опять его дом. Англичане ужасно консервативны, вы не находите?
Тут Даша повторила жест примирения, сняла левую ногу с правой и переложила всё наоборот. И сказала:
– Любимый, мама скоро уедет, мы переклеем как было.
Везти маму в аэропорт он вызвался сам. Он должен был убедиться, что счастье улетело.
Выехал заранее. Но сиксильон местных автомобилей тоже выехал заранее. В этот день всем понадобилось стоять и бибикать как раз между Ричардом и Самолётом, который один мог отвезти тёщу обратно в Ад. Это была самая большая и подлая пробка в истории королевства.
И капитан Ричард М. объехал её по встречной обочине. Все пятьдесят километров. О, это был таран! Это был одиночный полёт бомбовоза над вражеской Германией!
Нет, вы не понимаете. В списке английских преступлений даже поливать газон в жару – хуже. И страшнее, чем клеить обои без разрешения. Так не ездят даже те, у кого вся крыша – одна сплошная восьмицветная мигалка, и в руках мигалки, а на груди паровозный гудок, всё равно. Англичане даже казни отменили, потому что никто давно уже не ездит по встречной.
Но. Если человека загнать в угол тёщей, в нём просыпается социопат, убийца и маньяк. Ричард не боялся, что у мамы от тряски выпадут пломбы. Он боялся, что мама опоздает.
А мама на заднем сиденье была растрогана. Никогда в её честь так не рисковали жизнью и карьерой. Только ромашки дарили и пару раз муж принёс из магазина картошку. А теперь родной зять ради неё послал к чертям страну и королеву.
И в аэропорту тёща поцеловала непутёвого, но трогательного зятя.
И Ричард устыдился. Понял, что новые обои были пожеланием добра, и газон тоже, и даже помидоры. И поцеловал маму в ответ. А она его. И так три раза.
Вот так, с езды по встречной и целованья началось постепенное перерождение Ричарда в хорошего русского человека.

История одной жены 11 сентября 2017

Я выросла в семье, в которой любовь выражалась глаголами повелительного наклонения "поешь" и "надень". Я не жалуюсь и не хвастаюсь, я констатирую. Взрослые вокруг меня не практиковали тактильных объятий и поцелуев, не говорили друг другу ласковых слов. Им было важно, чтобы я была сыта, одета по погоде и делала уроки.



Я не знала, что бывает иначе. Даже не догадывалась. И выросла в этом сценарии. Не зная, что любовь может быть синергией нежных слов и мягких объятий. При этом я была счастлива. Обычным детским счастьем. Детское счастье отличается от взрослого безусловностью и отсутствием анализа происходящего. Потому что весело. Потому что птичка. Потому что классики. Потому что солнышко. Я называю это «заряжена детством». Внутри постоянно – восторженные салюты. Потому что детство.

У будущего мужа другая история. Он долго не получался у родителей, а потом, уже на пике их отчаяния, вдруг получился. И родился маленький мальчик, пухленький купидончик, и на него вылилась лавина нежности. Мишенька купался в родительском любовании, был обласкан, зацелован, затискан. Он так и рос, залюбленным пупом земли, целых пять лет, а потом всё кончилось. Родился брат. Потоки нежности пошли в обход первенца.

Мишенька растерялся. Испытал стресс. Пытался понять, почему? Он плохо себя вёл? Сломал самосвал? Он больше так не будет… Родители были заняты выживанием, барахтались в тугих 90-х. Крохотная комнатка, двое маленьких детей – быт безжалостно выжирал молодость, время и силы. Целовали Мишеньку теперь иногда, по касательной, любовь проходила рикошетом от брата. Но все равно в семье был культ восхищения детьми и их успехами.

Еще через пять лет родилась сестра. В десять лет Мишеньке пришлось принудительно повзрослеть. Хорошо учиться, присматривать за братом, гулять с сестрой. И за взрослость - плата в виде хоть и мимолетной, но обязательной ласки, уставших маминых объятий, папиной руки, запутавшейся в вихрах давно нестриженной шевелюры.

Так Мишенька и рос, ощущая на контрасте дефицит любви, и, повзрослев, упрямо искал в девочках свою потерянную нежность. И тут судьба, словно насмехаясь, предложила ему меня. Я была одета в хмурость, закрыта от людей на все замки и щеколдочку. Миша брал штурмом. Прорывался. Завоевывал. Окружил заботой, оформленной в слова и действия. Я не стала выбираться из окружения – сдалась. Ослабила оборону. Разрешила себя целовать.

У Миши были серьёзные намерения. Он привел меня в родительский дом.

- Здравствуй, Оленька, - сказала мама. – Проходи. Мы с папочкой ждем вас с Мишенькой. Сейчас придут Ирочка и Коленька, и будем обедать.

Я была в недоумении. Я думала, что имя, как одежда, должно расти вместе с носителем. В 4 года можно носить ползунки, а к 20-тилетию нужно купить костюм. В детстве можно быть Оленькой, но к двадцати пора одеться в отчество. Почему Оленька? Потом поняла: эта семья - территория уменьшительно-ласкательных суффиксов. Тут все Оленьки, Мишеньки, Коленьки.

Я прошла в комнату. На стенах - дипломы и грамоты детей. Присмотрелась. За четвертое место. За пятое. За участие. Лауреат... Дети не побеждали в конкурсах, просто участвовали, но родители восторженно видели победу и в факте участия, и, аплодируя, вешали рамочки. Я опять удивилась. Мои грамоты за победы в Олимпиадах пылились в старой папке с ненужными документами. Мои победы не были культивированы, они были упакованы в пыль. Меня очень боялись перехвалить, и на всякий случай, не хвалили вообще. А вот растут трое перехваленных, и ничего, вроде, нормальные, не зазнавшиеся, вполне себе перспективные дети.

«Надо же, бывает по-другому!» - подумала я, впервые усомнившись незыблемости моего сценария.
Мы с Мишей стали жить вместе. Он поминутно говорил, что я - красивая. Я раньше как-то не задумывалась, красивая я или так, обычная. А тут... Он не мог пройти мимо, чтобы не выразить свой восторг, смотрел с восхищением, подходил обнять, не веря своему счастью обладания. «Наверное, я и правда красивая», - подумала я, озадаченно глядя на себя в зеркало, и усилила эффект каблуками и мини. Чтобы подчеркнуть.

Он говорил, что я талантливая. Я подозревала, что он прав, но пока ощущала всё пунктиром, не точно. Мишу же приводил в восторг любой продукт моего творчества. Стихи, статьи, танцы, песни. Ну, первые три пункта – ладно. Но вот песни. У меня нет слуха. Категорически. Я заподозрила мужа в субъективности. Но уже не спорила. Да, талантливая.

Он говорил, что ему со мной повезло. Что "спасибо, что выбрала его". Я ежедневно привыкала к мысли, что я - звезда. Что мое призвание - светить. А его - аплодировать мне. Это хорошая мысль, к ней удобно привыкать. Она мягкая, приятная телу и душе. Я плыла по жизни в коконе чужого восхищения.

Мне и в голову не приходило, что Миша тоже нуждается в моих аплодисментах. Ждет их и надеется. Зачем? Звезды не аплодирует зрителям... Без нежности и ласки вполне можно жить. Я же жила! Первые 20 лет… Я не знала, что любовь нужно зеркалить и возвращать сторицей. Образно говоря, в ответ на "Я тебя люблю", нужно ответить хотя бы "Я тоже", а не "Я знаю". А в ответ на "Ты красивая" нужно сказать: "Это ты красивый!", а не "Да, спасибо!"

Шли годы. Муж отчаялся ждать. Аплодисментами стер ладони в кровь. Аплодисменты стали утихать.Я к тому моменту признала в себе звезду. Поймала талант за руку. Сформулировала. И очень удивилась, почему муж вдруг стал хандрить, прыскать раздражением. Рядом с ним живет звезда! Она выбрала его! Что еще надо? Я отчитывала его скандалами за ослабленное восхищение. Давай-ка поактивней там, видишь, я расправила крылья, лечу, скажи мне, как хороша я в полете, что молчишь? Но он терял интерес к аплодисментам. Стал посматривать на другую сцену.

Дома звезда ходит в халате и ест куриную ножку прямо из кастрюли. Как бы снимает образ в прихожей и надевает перед выходом. И где-то там, на жизненной сцене, стоит, раскинув руки, и отдает энергию. А домой приползает уставшая и разряженная. А муж должен обогреть, отлюбить, зарядить. Принести чай, укрыть одеялом, сказать: "Боже, какая же ты невероятная!" А за это – плата в виде халата и куриной ножки.

Миша понял, что ошибся. Что я не находила его потерянную нежность, и не смогу ее вернуть.
Однажды я, красивая, умная и талантливая, пришла домой и услышала пустоту. Никто не хлопал и не заваривал чай. Никто не приготовил бензин восхищения – залить в мой бензобак таланта. И в этот момент я поступила как настоящая женщина. Я - обиделась. Как он мог? Неблагодарный, безответственный человек. А говорил, что любит. Лжец. Я испытывала злость. И желание отомстить. Отомщу-ка я ему своим успехом.

Он будет идти по улице и на каждом столбе видеть мои афиши. По радио –анонс моего выступления. Он включит телевизор – а там я. И он станет кусать локти и проситься назад. Но я не пущу. Я гордая. Я не прощаю предательства!

Шло время. Я упала навзничь в глухую депрессию. Пустой бензобак отказывался творить без дозаправки. Не пелось, не писалось, не танцевалось.

Только лежалось лицом в подушку. Страдалось. Хандрилось. Я вдруг заметила своего мужа. Услышала. Потерявши - заплакала.И стала кусать локти и проситься назад...

Я научусь, обязательно научусь нежности. Я буду возвращать ее тебе порционно, только дай мне этот кредит доверия. Я обещаю, это будет прекрасная кредитная история, со своевременностью каждого платежа. И я стала учиться любить своего мужчину. Восхищаться. Боготворить. Оформлять свою любовь в слова и поступки. В смс-ки, объятья, вязаные свитера. В утренний горячий кофе, в укрывание его, заснувшего, пледом, в замечание его настроения. В "ешь, всё готово", в "дай, я поглажу", в "нет, лучше галстук". В "ТЫ САМЫЙ ЛУЧШИЙ".

И тогда всё получится. И найдется потерянная нежность, и приумножится, и отольется дивидендами в счастливых глазах наших детей, которые растут в правильном жизненном сценарии, и, повзрослев, подарят любовь своим половинкам, и родят новых счастливых детей.

И концентрация счастья вокруг стихийно увеличится. И люди станут друг другу улыбаться. Потому что весело. Потому что птичка. Потому что классики. Потому что солнышко...

Слава Сэ 3 сентября 2017

Галя Зинько / иллюстрация



Ляля встретила на улице друга по имени Иван, он шёл с отцом в неведомую даль.
– Привет, Иван! – крикнула Ляля так, что с дерева упала ворона.
– Привет, Алика! – крикнул Иван в ответ, но как-то дохло.
– Папа, это Алика, которая всё время плюётся и показывает язык, – представил нас Иван.
Отец Ивана косо посмотрел мне в губы, будто ждал от меня неприятностей.
– Ляля, неужели ты плюёшься и показываешь язык? – спросил я громко и фальшиво. Мне нравится иногда, на людях, притворяться приличным человеком. Ляля ответила мне взглядом, что я трус. Настоящий друг на моём месте сам показал бы врагу язык и метко бы в них доплюнул. Так я узнал, что моя дочь выросла и в ней полно девичей гордости, надёжно защищённой слюнями.
Наблюдая, как кот чешет ногой подмышку, вспоминал других женщин нашего рода. Они все ужасно гордые и вооружены слюнями и разным домашним скарбом по утюг включительно. И скорей почешут ногой подмышку, чем позволят мужчине решить важное – куда передвинуть шкаф, по какой дороге ехать к маме, не скисла ли сметана и что нет, разводиться нам ещё не пора. Мужьям нашего рода оставлены мелочи, борьба с кризисом и выборы президента.
Моя кузина Ира работала на Кипре официанткой. Вернулась, поскольку в неё влюбился хозяин ресторана, утончённый богач Антонио, а это (читайте внимательно!) не входило в её планы. То есть, он моложе её, холост с самого рождения и образован. С точки зрения женской гордости выйти за такое невозможно, ведь что подумают люди. Хотя я знаю тут пару мужчин, они бы такой шанс не упустили.
Ирина бросает Кипр. Возвращается домой. Дома на второе сосиски, купаться в море мешают льдины, а трамвайных контролёров боятся даже вурдалаки и бегемоты. Такое женское решение называется в народе «хозяйка своей судьбы».
Антонио прислал письмо с предложением всего, что смог наскрести – рука, сердце, ресторан. И по мелочи – тёплое море, безвизовый въезд на многие курорты.
«Ни за что не соглашусь, ведь я же я не дура!» – подумала про себя Ирина, чем навсегда убила любые наши допущения о женской логике.
Антонио прислал ещё письмо, там было больше страниц и в трёх местах зияли дырки от слёз, обугленные по краям. Она опять не ответила, потому что ходить замуж без любви ей не велела великая русская литература. За одно это, я считаю, Тургенева стоило бы защекотать до творческого паралича.
Тогда Антонио сам приехал. Загорелый, синеглазый, с волосатыми ногами. Подарил тёще цветы, назвал мамой. Хитрый чёрт, я считаю.
Ира сказала:
– Послушай, Антонио, ты милый, но выйти за тебя я никак не могу. На вот тебе борща. Поешь и езжай назад.
И дала ему ложку.
Послушайте, девочки, я много повидал, если богатый киприот просит у вас жениться, не пытайтесь его отвлечь борщом. Это раздражает.
Антонио встал из-за стола и сделал такое, за что можно навек простить мужчинам их патологически волосатые ноги. Он швырнул ложку в окно (попал!) и заплакал. И сказал, что не есть приехал, а за невестой. И медленно так, рыдая, побрёл к выходу. А у гордых женщин нашего рода совершенно нет иммунитета против рыдающих богачей. Их глупое женское сердце, вопреки себе, всё ревущее жалеет.
«Да пошло оно всё в жопу, выйду замуж по расчёту», решила про себя Ирина. И я опять не понимаю, как относиться к женской логике.
Дальше в сюжете следуют сопли с сахаром, я этого терпеть не могу.
Это был единственный случай, когда абстрактный мужчина переубедил женщину нашего рода. И, наверное, последний. У меня теперь есть родня на Кипре. Моя тётка ездила, говорит Ирка сама руководит рестораном, учится бросать в окно ложки, но ещё ни разу не попала. В народе это состояние называется «счастливая дура».

Елизавета Князева «Минус день, плюс жизнь» 30 августа 2017



Сегодня, едва проснувшись, я почувствовал, что пришёл май. После долгой оттепели я проснулся вместе с природой.
Открыл окно, улыбнулся теплу. По волосам пробежал лёгкий ветер с запахами трав и влажной коры. Город проснётся позже, а сейчас, среди волшебной тишины, можно услышать чистые и приветливые звуки природы. Листва подпевает птицам.
Май – это время моды у растений, когда они одевают новые зеленые наряды. Деревья и кустарники смущённо примеряют свежие листья, перешёптываясь ветерком, щурятся и тянутся к утреннему солнцу.
Ещё лежа в постели я услышал, как размеренно и неторопливо шелестят зелёные волны. Насекомые просыпаются и жужжат. Вот такая вот звукопись вместо будильника.
Встав с постели и посмотрев в окно, я увидел, как утренние лучи майского солнца наполняют всё вокруг живым светом. Они начинают играть бликами на молодой и густой траве. Утренняя роса ещё не успела сойти с травинок, и её капли сверкают и переливаются. Я вижу в них огромный мир, подобный нашему.
Я встал, размялся, из зеркала на меня посмотрели стальные глаза, обрамленные черными кудрями. Вспомнился мне отрывок из «Освоения космоса» Иосифа Бродского:

Чердачное окно отворено.
Я выглянул в чердачное окно.
Мне подоконник врезался в живот.
Под облаками кувыркался голубь.
Над облаками синий небосвод
не потолок напоминал, а прорубь
.

Вообще я люблю Бродского, хотя он сложен, как лабиринты коммуналок. «Я с Бродским лично не знаком…», но осуждать его не буду – не за что. Совпадение ли, но именно в мае, а если быть точным – 24 мая, 75 лет со дня рождения известнейшего русского поэта Иосифа Александровича.
От размышлений меня отвлекло чувство голода. Я подумал о свежем завтраке и пошёл на кухню. Снова блины. За окном проехал трамвай.
Я сидел без работы уже третий месяц, и всё шло хорошо, пока они не позвонили с предложением о собеседовании на вакансию менеджера.
– Ждем вас завтра в пять. – Сказали они.
– Хорошо, ждите.
– У нас дресс-код, придите, пожалуйста, в костюме.
– Конечно.
Сегодня я, как обычно, проснулся рано, почистил зубы. Затем надел майку с буквой «S», лосины и красный плащ и отправился к ним. Я окунулся в майский воздух, переполненный сиренью, серебристыми ландышами, бодрящим, словно мятный орбит, ветром. Вдохнув полной грудью, я запутался: мир во мне или я в нём?
В приёмной девчушка посмотрела на меня немного испуганно, но заинтересованно. Я сразу вспомнил лучшие рассказы Буковски. Далее меня отвели в комнату без окон, но с вполне успешным человеком. Он недавно получил эту должность и верит, что жизнь скоро наладится. Когда я выходил из комнаты, в приёмной я встретил взгляд всё той же девушки. И мне этот взгляд показался знакомым и нужным.
Время кусками валилось в пропасть, а мысли копошились в коробке безвыходности. Они пообещали перезвонить, но, когда я дошёл до дома, не перезвонил. Тогда я перезвонил девушке из приемной. Несколько гудков, и я направился по телефонным проводам к ней. Далеко под ногами оставались асфальтовые улицы, и улицы обычные, облака. Её дом стоял на самом обрыве телефонных проводов. Квартира без стен и потолка, вместо окон прошлое, а посреди комнаты костёр из утопичных идей. В целом, уютная квартира. На полу валялись кукурузные хлопья, фантики, посередине комнаты зачем-то рос торшер. Я проследил взглядом вверх – прямо над головой стояла кровать, за ней шкаф, а по самому потолку была разбросана одежда. Вниз почему-то ничего не падало.
Я думал о Бродском. Он всегда кстати, особенно когда всё падает.

Сначала в бездну свалился стул,
потом – упала кровать,
потом – мой стол. Я его столкнул
сам. Не хочу скрывать.
Потом – учебник «Родная речь»,
фото, где вся моя семья.
Потом четыре стены и печь.
Остались пальто и я.
Прощай, дорогая. Сними кольцо,
выпиши вестник мод.
И можешь плюнуть тому в лицо,
кто место мое займет.


По полу рассыпались надежды. Я понял, что её взгляд не был таким, каким я его видел. Она тоже не была той, которую я хотел найти. Тогда я решил уйти, но лестница всё не кончалась. Неплохо, но я всего лишь хотел попасть на свой этаж – третий, или десятый, правда была где-то посередине. На пятый стояла очередь. Я хотел занять место, но оказалось, что все места уже заняты. Пришлось ехать на лифте.
На восьмом я вышел. Перешёл дорогу, купил на углу мороженое, раздался звонок и я снял трубку в телефонной будке. Звонила она:
– Привет.
– Привет.
– Хочешь, выпьем у меня молока?
– Но я не пью молоко.
Я вышел и огляделся. Она спустилась за мной в протертых
с сахаром джинсах и с испуганными глазами пустых залов ожиданий.
– Свободно? – спросила она.
– Даже чересчур.
Мы сели на трамвайные рельсы и молчали в духе современного кино. Всё же хорошо, когда есть с кем помолчать на близкие темы.
Она смотрела на меня. Смотрела широко открытыми глазами, и в них было всё – смех, отчаяние, сломанный телевизор, гороскоп для всех знаков, счета за электричество, ипотека, инфляция, выборы, плюрализм взглядов, последний фильм Кубрика и её быстрые шаги по ступеням лестницы вниз… Надо бы предупредить её, что на пятом очередь.
Мы прыгнули в лифт.
– Вы какой?
– Предпоследний.
– А этаж?
– Наш.
Кто-то в моей голове декламировал:

Предпоследний этаж
раньше чувствует тьму,
чем окрестный пейзаж;
я тебя обниму
и закутаю в плащ,
потому что в окне
дождь – заведомый плач
по тебе и по мне.
Нам пора уходить.
Рассекает стекло
серебристая нить.
Навсегда истекло
наше время давно.
Переменим режим.
Дальше жить суждено
по брегетам чужим.


Я даже любил её, пожалуй так же, как разговаривать о религии и кино.
Как-то она спросила, не сходить ли мне к психоаналитику, и я клятвенно пообещал, что ничего не буду обещать. Мы могли бы стать одной из пар в фильмах Вуди Аллена, но однажды мы свернули в продуктовый магазинчик. Мы стояли на кассе в магазине и пробивали брокколи. Насквозь.
– Ещё у нас есть чай с сахаром. – Говорит нам женщина в униформе
– А без чая нет?
– Нет.
– Но почему?

Потому что север далёк от юга,
наши мысли цепляются друг за друга,
когда меркнет солнце, мы свет включаем,
завершая вечер грузинским чаем.


– Может всё же хоть полстакана?
– Не думаю.
– Давай, тут есть отличный чёрный чай.
– Чай следует пить, пока он ещё зелёный. – Не унимались покупатели, они слишком сильно хотели поскорее уйти домой с макаронами и разбитыми надеждами.
Я отвел девушку домой. Вот так мы и расстались. Понял, что снова спутал желаемое с действительным. Руководствуясь принципом, что лучший план – это импровизация, я перешёл дорогу на красный, а глаза у светофоров зелёные. Дома, на кухне, я залез под одеяло с головой и решил, что это самое удачное вложение моей головы.
Завтра последнее число какого-то месяца.
Дни стирались, постепенно всё стало забываться. Стал задумываться над тем, чтобы перестать, наконец, задумываться.
Я нашёл работу и откладывал деньги на белый день. Надеялся застать его при жизни. Ведь здесь – возвращаешься домой – и ощущение, что с утра не было прожито ни одной минуты. А может и с начала недели. Или месяца. Или уже как двадцать четыре года. Я где-то читал об этом.
Минус день, плюс жизнь.

POSTSCRIPTUM
Как жаль, что тем, чем стало для меня
твоё существование, не стало
мое существование для тебя.
... В который раз на старом пустыре
я запускаю в проволочный космос
свой медный грош, увенчанный гербом,
в отчаянной попытке возвеличить
момент соединения... Увы,
тому, кто не умеет заменить
собой весь мир, обычно остается
крутить щербатый телефонный диск,
как стол на спиритическом сеансе,
покуда призрак не ответит эхом
последним воплям зуммера в ночи.

Рэй Брэдбери. Дракон 31 июля 2017

Ничто не шелохнется на бескрайней болотистой равнине, лишь дыхание ночи колышет невысокую траву. Уже долгие годы ни одна птица не пролетала под огромным слепым щитом небосвода. Когда-то, давным-давно, тут притворялись живыми мелкие камешки - они крошились и рассыпались в пыль. Теперь в душе двух людей, что сгорбились у костра, затерянного среди пустыни, шевелится одна только ночь; тьма тихо струится по жилам, мерно, неслышно стучит в висках.



Отсветы костра пляшут на бородатых лицах, дрожат оранжевыми всплесками в глубоких колодцах зрачков. Каждый прислушивается к ровному, спокойному дыханию другого и даже слышит, кажется, как медленно, точно у ящерицы, мигают веки. Наконец один начинает мечом ворошить уголья в костре.

- Перестань, глупец, ты нас выдашь!

- Что за важность, - отвечает тот, другой. - Дракон все равно учует нас издалека. Ну и холодище, Боже милостивый! Сидел бы я лучше у себя в замке.

- Мы ищем не сна, но смерти…

- А чего ради? Ну, чего ради? Дракон ни разу еще не забирался в наш город!

- Тише ты, дурень! Он пожирает всех, кто путешествует в одиночку между нашим городом и соседним.

- Ну и пусть пожирает, а мы вернемся домой.

- Тсс... слышишь?

Оба замерли.

Они ждали долго, но в ночи лишь пугливо подрагивала шкура коней, точно бархатный черный бубен, да едва-едва позванивали серебряные стремена.

- Ох и места же у нас, - вздохнул второй. - Тут добра не жди. Кто-то задувает солнце, и сразу - ночь. И уж тогда, тогда... Господи, ты только послушай! Говорят, у этого дракона из глаз - огонь. Дышит он белым паром, издалека видно, как он мчится по темным полям. Несется в серном пламени и громе и поджигает траву. Овцы в страхе кидаются врассыпную и, обезумев, издыхают. Женщины рождают чудовищ. От ярости дракона сотрясаются стены, башни рушатся и обращаются в прах. На рассвете холмы усыпаны телами жертв. Скажи, сколько рыцарей уже выступило против этого чудища и погибло, как погибнем и мы?

- Хватит, надоело!

- Как не надоесть! Среди этого запустения я даже не знаю, какой год на дворе!

- Девятисотый от Рождества Христова.

- Нет, нет, - зашептал другой и зажмурился. - Здесь, на равнине, нет Времени - только Вечность. Я чувствую, вот выбежать назад, на дорогу, - а там все не так, города как не бывало, жители еще и не родились, камень для крепостных стен еще не добыт из каменоломен, бревна не спилены в лесах; не спрашивай, откуда я это знаю, сама равнина знает и подсказывает мне. А мы сидим тут одни в стране огненного дракона. Боже, спаси нас и помилуй!

- Затаи страх в душе, но не забудь меч и латы!

- Что толку? Дракон приносится неведомо откуда; мы не знаем, где его жилище. Он исчезает в тумане; мы не знаем, куда он скрывается. Что ж, наденем доспехи и встретим смерть во всеоружии.

Не успев застегнуть серебряные латы, второй вновь застыл и обернулся.

По сумрачному краю, где царили тьма и пустота, из самого сердца равнины сорвался ветер и принес пыль, что струится в часах, отмеряя бег времени. В глубине этого невиданного вихря пылали черные солнца и неслись мириады сожженных листьев, сорванных неведомо с каких осенних деревьев где-то за окоемом. Под этим жарким вихрем таяли луга и холмы, кости истончались, словно белый воск, кровь мутилась, и густела, и медленно оседала в мозгу.

Вихрь налетал, и это летели тысячи погибающих смятенных душ. Это был сумрак, объятый туманом, объятый тьмой, и тут не место было человеку, и не было ни дня, ни часа - время исчезло, остались только эти двое в безликой пустоте, во внезапной леденящей буре, в белом громе, что надвигался за прозрачным зеленым щитом ниспадающих молний. По траве хлестнул ливень, и снова все стихло, и в холодной тьме, в бездыханной тиши только и осталось живого тепла, что эти двое.

- Вот, - прошептал первый. - Вот оно!..

Вдалеке, за много миль, оглушительно загремело, заревело - мчался дракон.

В молчании оба опоясались мечами и сели на коней. Первозданную полуночную тишину разорвало грозное шипенье, дракон стремительно надвигался - ближе, ближе; над гребнем холма сверкнули свирепые огненные очи, возникло что-то темное, неясное, сползло, извиваясь, в долину и скрылось.

- Скорее!

Они пришпорили коней и поскакали к ближней лощине.

- Он пройдет здесь!

Поспешно закрыли коням глаза шорами, руками в железных перчатках подняли копья.

- Боже правый!

- Да, будем уповать на Господа.

Миг - и дракон обогнул косогор. Огненно-рыжий глаз чудовища впился в них, на доспехах вспыхнули алые искры и отблески. С ужасающим надрывным воплем и скрежетом дракон рванулся вперед.

- Помилуй нас, Боже!

Копье ударило под желтый глаз без век, согнулось - и всадник вылетел из седла. Дракон сшиб его с ног, повалил, подмял. Мимоходом задел черным жарким плечом второго коня и отшвырнул вместе с седоком прочь, за добрых сто футов, и они разбились об огромный валун, а дракон с надрывным пронзительным воем и свистом промчался дальше, весь окутанный рыжим, алым, багровым пламенем, в огромных мягких перьях слепящего едкого дыма.

- Видал? - воскликнул кто-то. - Все в точности, как я тебе говорил!

- То же самое, точь-в-точь! Рыцарь в латах, вот лопни мои глаза! Мы его сшибли!

- Ты остановишься?

- Уж пробовал раз. Ничего не нашел. Неохота останавливаться на этой пустоши. Жуть берет. Что-то тут нечисто.

- Но ведь кого-то мы сбили!

- Я свистел вовсю, малый мог бы посторониться, а он и не двинулся!

Вихрем разорвало пелену тумана.

- В Стокли прибудем вовремя. Подбрось-ка угля, Фред.

Новый свисток стряхнул капли росы с пустого неба. Дыша огнем и яростью, ночной скорый пронесся по глубокой лощине, с разгона взял подъем и скрылся, исчез безвозвратно в холодной дали на севере, остались лишь черный дым и пар - и еще долго таяли в оцепенелом воздухе.

Посмотри в глаза креветкам 16 июля 2017

Лето, детство, любовь и море в рассказе Натальи Евдокимовой из сборника «Лето пахнет солью».



Это очень нехорошо, если едешь на море после того, как признался девчонке в любви. Вот я признался и еду. И это очень нехорошо. Я, можно сказать, с признания — и сразу в вагон. То есть я два года собирался признаться, потом прибежал к ее дому, вызвал вниз, и говорю:

— Я тебя люблю.

То есть нет, не так. Сначала я сказал: «Привет». Спускается она (а ее Катей зовут), выходит из подъезда, а я ей сходу:

— Привет, я тебя люблю.

Честно говоря, я точно не помню, что я там наплел. По-моему, я назвал ее по имени. Вот как я сказал:

— Привет, Катя. Я тебя люблю.

Нет, не так было. Сначала я назвал ее по имени, потом привет, и уж потом, что люблю… Но дальше я точно помню, что сказал. А дальше:

— Но сейчас я уезжаю на море. Не грусти, я вернусь, — это я сказал, потому что мне показалось, что Катя загрустила, — и мы будем гулять по дворцам и паркам.

— А…

— Я буду тебе звонить, — продолжил я. — И рассказывать, как мне хорошо на море и как плохо без тебя.

— Ну ладно, — пожала плечами Катя.

И тут как раз подъехало такси с родителями, и я в него эффектно загрузился — то есть стукнулся головой о крышу автомобиля, так на Катю засмотрелся. Думаю, ее это должно было впечатлить. Она стояла очень впечатленная. И помахала мне — медленно-медленно, как при повторе в хоккейном матче.

Взаимные чувства — лучшие чувства на земле. Потому в поезде мне все про нее напоминало, про эту девчонку. Провода, столбы, деревья. Даже мама казалась похожей на Катю, хотя мама на нее не похожа. И даже в папе я находил отблески Катиной красоты.

Я, как и положено, грустил.

Чай пил с грустью, шоколад ел с грустью, печально играл в игрушки на мобильнике и хохотал тоже как-то сдавленно. Мне хотелось, чтобы по лицу моему катились настоящие мужские слезы, но слезы эти сидели в моих глазах и берегли себя для другого подходящего случая.

Но как только мы приехали к нашему морскому городу, то на автобусной станции я сразу увидел Катю. И мои мужские слезы подступили к горлу. Я подбежал к ней и сказал:

— Ты, Катя, совсем ненормальная, если поехала за мной, как за декабристом, но от этого я тебя еще больше зауважал и полюбил.

А Катя спросила:

— Ненормальный, что ли?

Как это было похоже на Катю! Сколько раз за время нашего знакомства она спрашивала, ненормальный я или как. Иногда мне казалось, что ее в жизни больше ничего не интересует, только знать бы, нормальный я, или все-таки чуточку того, или у меня полностью крыша съехала.

Я сказал:

— Катя! Ради тебя я готов быть каким угодно!

Тогда девчонка скривилась и ответила:

— Вообще-то я не Катя, а Вика.

И тут я выпалил:

— А Катя где?

Зря я это сказал! Потому что если человек решил поменять имя, место проживания, цвет волос, школу или планету, не надо ему напоминать о прошлом. Что она может ответить на вопрос, где Катя? Катя глубоко внутри нее, она не покажется наружу, как ни проси… Вот Вика и смотрела на меня, как на ненормального. Я тогда задал вопрос попроще:

— Ты зачем за мной поперлась-то? Я же сказал, что приеду и будем гулять по дворцам и паркам. Где твое терпение?

— Странный ты какой-то, — ответила Вика. — Пристал чего-то. Я вообще здесь живу, понял? И за тобой никуда не перлась.

Она, похоже, совсем все забыла. Я напомнил:

— Я люблю тебя, Катя! — а потом сразу поправил себя. — Я люблю тебя, Вика!

Мне это говорить было непросто, потому что родители тащили меня за руку. Это, знаете ли, совсем нелегко, когда признаешься в любви человеку под присмотром умудренных жизнью взрослых. Я сказал им:

— Подождите.

Они отпустили меня, и я сделал вот что. Достал телефон и позвонил Кате. Я хотел увидеть, как она смотрит на мой номер и наконец-то вспоминает все, что было.

— Алло, — раздался в трубке Катин голос, а эта Вика, которая рядом стояла, молчала как рыба.

— По дворцам и паркам, обещаю, — сказал я в трубку и нажал отбой.

И, ткнув пальцем в Вику, заорал на нее:

— Ты не Катя!

— Надо же, какая новость! — с деланным удивлением сказала она.

— Зачем притворялась? — возмутился я. — Кто тебя просил?

Вообще, это очень здорово, когда там, куда вы приезжаете, находится девчонка в точности такая же, от которой вы только что уехали. И это очень удобно. Не надо терзаться, грустить, скучать… Хочешь видеть человека — смотри на него!

Вот и я засмотрелся на Вику, как она ругается на меня. Как повторяет, что я ее достал, чтобы я валил, чтобы пятки мои сверкали (вот, она уже хочет видеть, как сверкают мои пятки!), и что еще ни разу, ни разу ей не приходилось видеть и слышать такого дебила, а уж разговаривать с таким, как я, тем более.

Ее слова музыкой лились мне в сердце, я в восторге даже заоглядывался по сторонам и увидел, что родители куда-то подевались. Они, конечно, нетерпеливые, но могли бы и подождать сына часок-другой.

Я запереживал, перебил Вику и заорал:

— В какой стороне море?! Вика удивленно показала рукой в сторону, и я помчался туда, на ходу прокричав:

— Еще увидимся! — и бежал, все оглядываясь на Вику, а она опускала руку медленно-медленно, как при повторе в синхронном плавании.

Тут, конечно, можно сказать, что нашел я родителей только через год, питался дарами моря и туристов, одичал, загорел, научился переплывать море туда и обратно, но на самом деле я натолкнулся на родителей сразу за поворотом.

Мама рассматривала таблички с надписями «Сдаются комнаты» и «Жилье».

Я спросил у мамы:

— Как ты думаешь, где лучше — там, где комнаты сами сдаются или где находится простое человеческое жилье?

А мама ответила:

— Я думаю, далеко это от моря или нет.

Папа задумчиво произнес:

— Не знаю, как там с морем, но от автобусной станции точно недалеко. Тут мама заупрямилась, мол, она не может загорать и купаться на автобусной станции. Папа возразил на это, что все нормальные люди загорают и купаются, а наша мама, видите ли, не может. Я думал, мама ответит остроумно, но мама только надулась:

— Да, не могу.

Я сказал:

— И я не могу, — не потому, что не мог, а потому что хотелось поддержать маму. Мы поплелись с нашими сумками дальше, и к нам все подбегали какие-то люди с предложениями: сдать нам комнату, сдать нам коттедж, сдать нам весь город, донести нам вещи, довезти нам вещи, накормить нас или чтобы мы их накормили. Папа на все это отвечал:

— Мы бедные, — и от нас отставали.

Хорошая фраза, только маму она смущала, и мама каждый раз краснела. Наверное, она не считала себя бедной и согласилась бы на всё сразу. Но людям-то казалось, что мама краснеет, потому что бедная и чтобы нам чего-нибудь подали.

Наконец папа решительно открыл калитку с надписью «Жилье». На нас тут же залаяла собака, к нам потянулись коты и котята, и мы еле протиснулись дальше.

— Зверинец какой–то… — настороженно сказала мама.

Тут появилась старушка, которая вытерла руки об юбку и еще раз предложила то, что и так было написано на табличке.

Папа поинтересовался:

— Телевизор есть?

— Телевизора нет, — замотала головой старушка.

— А интернет? — спросил папа.

— И интернета нет.

— А джакузи? — продолжал допрашивать папа.

— Не водятся, — заверила старушка.

— А что есть? — спросил папа.

Старушка пожала плечами:

— Комната… Три кровати… Душ с горячей водой на улице, кухня…

— Райские условия! — решил папа. — Заселяемся.

Нас с мамой он даже не спросил, хотя мы, в общем-то, и не противились. Мне было вообще все равно, потому что я думал то о Кате, то о Вике, то объединял их в моих мыслях, и они становились одним полноценным человеком.

Но папе было точно не до моих мыслей, он приказал нам с мамой срочно надевать плавки и купальники. Я так торопился, что переодевался дольше всех — ведь известно, что спешка к хорошему не приводит. Да и на море мы попали не сразу, потому что перед морем оказался большой рынок, и мама бегала от лотка к лотку, выкрикивая: «Сувениры!». Она бы оттуда не ушла, если бы мы что-нибудь не купили. Поэтому я выбрал себе футболку с надписью «Мамина дочка», папа купил бейсболку, а мама — бесполезный кусок ткани, которым она пообещала обматываться. Чтобы мы не приставали к ней, она обмоталась этой тканью сразу же, и выглядела как ходячая плащпалатка.

И только после всего этого папа сказал: — А вот, сын мой, и море. До этого я моря никогда не видел, и оно, конечно, сразу напомнило мне то ли Вику, то ли Катю. Красивая штука, это море. Папа сразу понесся вперед, рассекая волны, и улегся на мелководье.

— Иди сюда! — кричал он нам, и мы с мамой не понимали, кому он кричит, мне или маме.

Мы переглянулись, и мама побежала рассекать волны и стала наматывать на мелководье круги, отталкиваясь от дна руками и обплывая папу. Я смотрел на море — туда, подальше, где уже нет бултыхающихся, и думал, какое оно огромное и величественное. А потом огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что люди по сравнению с морем мелкие и низменные. Кроме одного человека, конечно. То есть двоих. А вместе со мной — троих. Но папа и мама мои тоже ничего. Папа в это время как раз крикнул маме: «Ешь водоросль, она бесплатная!» так громко, что на него стал смотреть весь пляж. Но это он от чистоты души, а не как некоторые орут во всю глотку:

— Креветки!!! Покупаем креветки!!! Вкусные свежие креветки!!!

Таких людей, которые так кричат, к морю допускать нельзя. Я посмотрел, кто это так надрывается, и осекся — с ведром, в котором покоились креветки, шагала Вика.

— Креветки!!! — горланила Вика каждому встречному. — Креветки!!!

— Почем?! — крикнул я ей.

Вика сначала направилась ко мне, а потом остановилась и сделала шаг назад.

— Почем креветки?! — продолжал кричать я. — Креветки почем?!!

Вика подошла ко мне, присела и тихо спросила:

— Чего орешь?

Я ей снова прокричал:

— Интересуюсь!!! Они, может, у тебя невкусные! Они, может, у тебя недельной давности! Прошлогодние, может, креветки! Может, тебе их родители купили, чтобы ты все съела, а ты от них смылась, и продавать!

На пляже зашушукались:

— Тут креветки прошлогодние продают…

Вика зашептала:

— Чего тебе надо? Всех распугал…

— А что ты на Катю похожа?! — опять крикнул я.

Тут кто-то сказал:

— Надо же, креветками тухлыми торгуют…

И Вика захныкала, прямо как девчонка какая-нибудь. Она положила руку себе на колени и, опустив голову, роняла слезы на песок.

— Ты чего? — испугался я.

— Дурак какой-то… — всхлипывая, пробурчала Вика.

Я не привык, чтобы девчонки ревели. Раньше мне девчонки более стойкие попадались.

— Катя бы не плакала, — сказал я Вике, чтобы хоть как-то ее утешить.

Вика тихо отмахнулась:

— Отстань ты со своей Катей…

Тогда я решился:

— Давай я помогу. Что надо делать?

Вика пробурчала что-то себе в коленки, я ничего не расслышал. И сказал:

— Пойдем. По дороге расскажешь.

Девчонка поднялась, утерла слезы и отдала мне ведро. Тяжелющее такое, я чуть было не передумал идти. Но раз решил — значит, надо. Я помахал маме и папе, и мы двинулись по побережью. Отошли туда, где народ был еще мною непуганый, и я заорал:

— Креветищи!!!

По-моему, все вздрогнули, кто на пляже был, и даже Вика. Я так воодушевился этим, что крикнул еще громче:

— Креветищи!!!!! — и добавил: — Впервые в истории! — И еще сказал: — Эксклюзивные креветки!

— Какие? — тихо переспросила Вика.

— Эксклюзивные!!! — рявкнул я на нее. — Купи, девочка!

Люди взбодрились, но все еще раздумывали. Тогда я подошел к одному коврику и стал нудно повторять:

— Креветищи! Креветищи! Креветищи!

Я не успокоился, пока не купили стаканчик, после чего я подошел к другому коврику и спросил:

— Что вы думаете о йоде?

Я не помню, что мне там ответили, но после ответа я протянул ведро и сказал:

— Креветки!

А потом напугал всех:

— Кто не купит креветки, останется без ужина!

Не знаю, почему это всех так напугало. Но ведро опустело быстро, мы не успели даже как следует пройтись вдоль пляжей. Вика смотрела на меня как на человека, и мне это было приятно. Она даже сказала:

— Пойдем ко мне в гости, я тебя креветками угощу.

Но я ответил:

— Нет, я еще не купался в море. Я еще не морской. На мне остатки города.

Она ответила:

— Тогда и я с тобой искупнусь. Мы вернулись к моим маме и папе, Вика стянула шорты и футболку, и мы бросились в море. Тут хочется сказать — бушующее море, но нет, оно было спокойным, и я был спокойным, и мне нравилось смотреть на Вику, которая уплывала все дальше и дальше. Еще немного — и она скроется за горизонтом, эта девчонка, которая так похожа на Катю, как не похожа на Катю никакая другая девчонка на земле.

— Ну что ты возишься там, на мелководье? — крикнула мне Вика и подплыла ближе.

— Я плавать не умею, — признался я. — Это у нас наследственное. Еще мой прапрапрадедушка не умел плавать, и с тех пор повелось…

— Эх ты, — улыбнулась Вика и брызнула на меня водой.

И тут я почувствовал, что на мне всегда будут остатки города. Что они не смоются, сколько бы я не сидел там, где воды по колено. И я никогда не стану морским, буду только притворяться. И проведу кого угодно, кроме нее. Даже Катю проведу. А Вику — ни за что.

— Я не умею плавать, но ты мне нравишься, — вдруг сказал я, и у меня запылали щеки.

— Конечно, нравлюсь, — ответила Вика. — Я же похожа на Катю.

— Нет, — снова признался я. — Это она на тебя похожа.

Прости, Катя! Что море делает с людьми!

— Как тебя звать-то? — спросила Вика.

— Лев, — сказал я. — Левка.

— Сухопутный лев… — задумалась Вика. — Хочешь, я научу тебя плавать?

Я не стал ничего придумывать, строить витиеватые фразы, ссылаться на опыт поколений, кивать на папу, маму, приплетать к этому креветок, плотность костей в организме, а просто сказал:

— Хочу.

И тут дальше можно рассказывать сколько угодно. Как мы просыпались утром, и Вика тащила меня на дикий пляж. Где заставляла прыгать по камням, как горного барана.

— Выше колени! — кричала Вика. — Носок тяни!

А потом заводила меня в воду, сначала туда, где мелко, а потом глубже и глубже. И как я кричал, что не могу, как звал на помощь маму с папой, но мамы с папой поблизости не было, а я все равно пытался до них докричаться. А потом мы с Викой продавали этих ее бесконечных креветок с рапанами, и меня выучил весь пляж. Люди, завидев меня, разбегались — либо ныряли в море, либо прятались за зонтиками, либо притворялись спящими. Но я приходил к ним в море, я находил их за зонтиками, будил — так что расправлялись мы с морскими чудовищами быстро. А потом Вика снова кричала:

— Маши рукой! Не маши рукой! Болтай ногами! Не болтай ногами!

И постепенно, постепенно я научился плавать и смело проходил мимо мамы с папой, которые купались в лягушатнике вместе с трехлетками. И когда впервые заплыл туда, где ногой было не достать до дна, то не испугался, а прямо в воде сгреб Вику в охапку и поцеловал в щеку. А Вика испугалась: думала, что я тону, и запаниковала. А потом по вечерам мы бродили вдоль берега, дышали морем, а то и уходили купаться ночью, вылавливая в воде звезды. И нас преследовали мои мама с папой, думая, что они совсем незаметные.

И еще я мог бы рассказать, как мы уезжали. Как Вика стояла на том самом автовокзале, и я махал ей, и она махала мне в ответ, и скупая мужская слеза наконец-то скатилась по моей щеке. И Вика уже не обзывалась, как в тот, первый, раз, а тоже ревела, оставаясь наедине с морем. А я краем, только краем мыслей думал, что уезжаю туда, где меня ждет хоть немного похожая на Вику Катя, и посмотрим еще, как она поведет себя во дворцах и парках… Эта мысль казалась мне предательской, и я махал Вике еще отчаянней — чтобы она ничего не заметила. А потом автобус поехал, и меня невыносимо разрывало изнутри. Наверное, это жег йод, которым я успел пропитаться.

Все это, конечно, можно рассказать, но…

— Хочешь, я научу тебя плавать? — спросила тогда, в первый день, Вика.

И, как вы помните, я не стал ничего придумывать, строить витиеватые фразы, ссылаться на опыт поколений, кивать на папу, маму, приплетать к этому креветок, плотность костей в организме, а просто сказал:

— Хочу.

Тогда Вика взмахнула рукой, и я поплыл. Вика плыла со мной рядом.

Все исчезло. Остались только она, я и море. И это было так навсегда, что какая разница, что там было дальше.

Однажды я понял… 12 июля 2017

Небольшая подборка рассказов о жизни. Почитайте на досуге.



Однажды я понял, что все вокруг иллюзорно.

Позвонил мне как-то раз знакомый и говорит:

- Слушай, я тут в тренинге участвую. По улучшению навыков общения. Сегодня занятие, а у нас человек в группе заболел. А там работа в парах. Не хочешь сходить поучаствовать на одно занятие? Бесплатно.

Я задумался. Тренинг? Навыки общения? Чета подозрительно. Да и потом - у меня на вечер были очень важные планы. Свежая серия «Твин Пикса» и ужин. Потом я задумался о том, насколько скучна стала моя жизнь. Сериалы и еда, сериалы и еда… Сто лет никуда не выбирался…

- Алло! Ты там не уснул? – прервал мои печальные размышления знакомый.

Короче я попросил полчаса на раздумья. Загуглил этот тренинг и когда понял, что в секту там не вербуют – согласился.

В назначенное время мы подошли на место. Потихоньку собирались остальные участники. Все в штанах с подворотами. Возраст – слегка за двадцать. Хипстерского вида. На удивление – почти все курили. Я-то думал молодое поколение исключительно вейпит. Оказалось – миф.



Стали знакомиться. Почти все молодые предприниматели. Они говорили про саморазвитие и здоровое питание. Между глубокими сигаретными затяжками. Но в целом люди вполне приятные.
Начался тренинг. И тут случился сюрприз.

Ведущей тренинга оказалась моя хорошая знакомая и бывшая коллега. Виду она не подала. Ладно, думаю, в перерыве подойду поздороваться. Она профессионал, у нее четко выверенный регламент занятия. Не стоит портить человеку рабочий процесс.

Тренинг она вела классно. Без дураков. И упражнения были интересные. Полтора часа первой части пролетели незаметно.

Попутно выяснилось, что один молодой предприниматель – студент второго курса и бизнес у него пока только на бумаге. А второй запустил стартап два месяца назад. А третий вообще не предприниматель, а шеф-повар в ресторане.

В перерыве я подошел к своей знакомой ведущей, поздоровался. Она меня узнала. Обсудили дела и общих знакомых. В какой-то момент я ее спросил:

- Слушай, а в группе лучше не упоминать что мы знакомы? Или ничего страшного – пусть знают?

- Да пусть знают, – отмахнулась она. – Главное, чтобы не узнали, что это первый тренинг, который я веду.

Однажды я понял, что мама всегда права.

Было мне 23 года. После некоторых событий я решил на время отказаться от мирской суеты и пожить простой безгрешной жизнью.

Сказано-сделано. Я поселился в съемной однушке недалеко от родителей. 3-4 дня в неделю я таскал кирпичи на стройке. Все остальное время смотрел фильмы и сериалы, слушал музыку, и время от времени рубился в новинки игропрома.



Примерно через полгода, когда я заносил вещи на стирку к родителям, моя мать оглядела мое загорелое безмятежное лицо и сказала:

- А наш мальчик не думал, что пора бы уже найти себе девушку?

Я пожал плечами. Вопрос был странный. На мою маму это обычно не похоже.

- Так, - продолжила мама. - К нам в субботу в гости приедут Сергей Васильевич и Антонина Александровна. С ними будет их племянница – Лида. Очень хорошая девушка. Из приличной семьи. Скромная. Шьет сама. Готовить умеет. Приходи, посидишь. Чаю попьете, познакомитесь.

Чай, это хорошо. А вот скромная швея меня не прельщала. Но прийти я согласился. В субботу мы все собрались у родителей. И мне представили Лиду.

«Синий чулок из провинции», - высокомерно вынес я вердикт. Лида была в серой старушечьей кофте с пояском. У нее была скверная стрижка-каре. А еще меня смутили чересчур раскосые глаза. И она была слегка полновата.

Старшие беседовали о своем. Я поел-попил и стал придумывать благовидный предлог, чтобы свалить. Тут мама меня подставила:

- Ребята, а чего вам с нами стариками сидеть? Сходите, прогуляйтесь что ли. Погода вон какая отличная. Выпейте кофе или в кино там сходите.

Так мы с Лидой оказались на улице. Справедливости ради, погода и впрямь была хорошая.

- Ну что, кхм… Может правда в кино сходим? – неуверенно спросил я.

- А чего в кино? Зови уж сразу в гости. Опять же – экономия, – невозмутимо глядя на меня голубыми глазами, ответила Лида.

- Угу, - так же невозмутимо, в тон ей, согласился я. - Только мне надо будет прибраться слегка. Мертвых проституток там в ковер закатать. Нычки с героином проверить…

- Мертвых шлюх убирай. Если живых вызовем – испугаются. А героин лучше выброси. У вас в Питере он хреновый. Бодяженый.



И все это на чистом глазу. Я внимательно посмотрел на Лиду. И чего я такой привередливый? Кофту и снять можно. Волосы – отрастит. Да нормальные у нее глаза, ничего что раскосые. Слегка полноватая, зато грудь вполне себе. Шьет сама. Готовить опять же умеет…

Однажды я понял, что всегда есть другая точка зрения.

Я сидел на диване. Лида на нем лежала. Ее голова была у меня коленях.

- Вот объясни мне, пожалуйста, - сказала она, глядя на меня снизу вверх. – Как у вас, у мужчин вообще логика работает?

- В смысле?

- А в прямом смысле. Помнишь наше второе свидание? Когда мы гуляли по центру и зафигачил ливень? И мы стояли в той арке с видом на Казанский собор.

- Помню.

- И ты был в красивой рубашке облегающей. И весь такой задумчивый и загадочный. А на мне платье немного намокло и прилипало в нужных местах. И я стояла вся такая романтичная, прислонившись к стене. А потом над Казанским появилась радуга…

- Ну да, помню…



- Ага. И я все ждала, что ты меня сейчас как настоящий мачо подойдешь, обнимешь своими руками и мы поцелуемся. А ты? Вместо этого ты посмотрел куда-то мне за спину и сказал: «Ой, это не крыса там пробежала?» и еще минут пять потом говорил про крыс. Как их много в центре Питера.

Я смущенно притих.

- Так вот, – продолжила Лида, - зато, когда пару дней спустя мы шли вечером после какого-то унылого фильма через спальный район мимо помойки – ты почему-то решил, что пора признаться мне в любви. – Она поднялась и села ко мне лицом. – Я реально не понимаю, как это у вас работает.

Я не знал, что ей ответить. В комнате было тихо. Ее лицо было рядом с моим. Она проникновенно смотрела мне в глаза.

Наконец, я сказал:
- Ты не хочешь чаю?

Однажды я понял, что нельзя получить все, что хочешь.

- Пить хочется, – сказала Лида и зашлепала босыми ногами на кухню.

Я остался лежать в кровати и лениво разглядывал в окно идущий на посадку самолет. На кухне зашумел чайник.

- Тебе сделать чего-нибудь? – донеслось с кухни.

- Ага.

- Кофе, чай? Черный, зеленый, каркаде?

- Да все равно.

Лида появилась в дверном проеме. Руки были сложены, брови нахмурены, глаза предвещали недоброе.

- Знаешь, - медленно проговорила она, - мне это немного надоело.

- Ты о чем?

- О том, что хотелось бы иногда хоть какой-то определенности. Почему тебе всегда все равно? Я спрашиваю, куда пойдем вечером – тебе все равно. Спрашиваю, что приготовить на ужин – все равно. Что смотреть будем, комедию или ужастик – все равно. Нельзя же так. Почему я вечно за двоих должна все решать?

Чайник на кухне закипал. Я приподнялся в кровати и прислонился к спинке.

- Вообще-то, я просто не хотел тебя в чем-то ограничивать и напрягать. Но если для тебя это настолько важно – хорошо. Мне, пожалуйста, чашку каркаде с двумя ложками сахара.

- Ну видишь. Не сложно ведь, правда? Вот почему сразу так было не сказать?



Она зашлепала обратно на кухню, где еще побулькивал остывающий чайник. Пару минут спустя она вернулась с двумя чашками в руках и странным выражением на лице.

- У нас нет чая. Никакого. Только кофе, – сказала она, протягивая мне чашку.

Я сделал глоток. Глядя, как морщится мое лицо, Лида мрачно добавила:

- И сахара у нас тоже нет...

Автор - https://vk.com/blade_runner42 и профиль на Пикабу - http://pikabu.ru/profile/Bladerunner42

Эрнест Хемингуэй «Кошка под дождём» 26 марта 2017



В отеле было только двое американцев. Они не знали никого из тех, с кем встречались на лестнице, поднимаясь в свою комнату. Их комната была на втором этаже, из окон было видно море. Из окон были видны также общественный сад и памятник жертвам войны.
В саду были высокие пальмы и зелёные скамейки. В хорошую погоду там всегда сидел какой-нибудь художник с мольбертом. Художникам нравились пальмы и яркие фасады гостиниц с окнами на море и сад. Итальянцы приезжали издалека, чтобы посмотреть на памятник жертвам войны. Он был бронзовый и блестел под дождём. Шёл дождь. Капли дождя падали с пальмовых листьев. На посыпанных гравием дорожках стояли лужи. Волны под дождём длинной полосой разбивались о берег, откатывались назад и снова набегали и разбивались под дождём длинной полосой. На площади у памятника не осталось ни одного автомобиля. Напротив, в дверях кафе, стоял официант и глядел на опустевшую площадь.
Американка стояла у окна и смотрела в сад. Под самыми окнами их комнаты, под зелёным столом, с капала вода, спряталась кошка. Она старалась сжаться в комок, чтобы на неё не попадали капли.
– Я пойду вниз и принесу киску, – сказала американка.
– Давай я пойду, – отозвался с кровати её муж.
– Нет, я сама. Бедная киска! Прячется от дождя под столом.
Муж продолжал читать, полулежа на кровати, подложив под голову обе подушки.
– Смотри не промокни, – сказал он.
Американка спустилась по лестнице, и когда она проходила через вестибюль, хозяин отеля встал и поклонился ей. Его конторка стояла в дальнем углу вестибюля. Хозяин отеля был высокий старик.
– Il piove (Дождь идёт (итал.)), – сказала американка. Ей нравился хозяин отеля.
– Si, si, signora, brutto tempo. Сегодня очень плохая погода.
Он стоял у конторки в дальнем углу полутемной комнаты. Он нравился американке. Ей нравилась необычайная серьёзность,
с которой он выслушивал все жалобы. Ей нравился его почтенный вид. Ей нравилось, как он старался услужить ей. Ей нравилось, как он относился к своему положению хозяина отеля. Ей нравилось его старое массивное лицо и большие руки.
Думая о том, что он ей нравится, она открыла дверь и выглянула наружу. Дождь лил ещё сильнее. По пустой площади, направляясь
в кафе, шёл мужчина в резиновом пальто. Кошка должна быть где-то тут, направо. Может быть, удастся пройти под карнизом. Когда она стояла на пороге, над ней вдруг раскрылся зонтик. За спиной стояла служанка, которая всегда убирала их комнату.
– Чтобы вы не промокли, – улыбаясь, сказала она по-итальянски. Конечно, это хозяин послал её.
Вместе со служанкой, которая держала над ней зонтик, она пошла по дорожке под окно своей комнаты. Стол был тут, ярко-зеленый, вымытый дождём, но кошки не было. Американка вдруг почувствовала разочарование. Служанка взглянула на неё.
– На perduta qualque cosa, signora? (Вы что-нибудь потеряли, синьора? (итал.))
– Здесь была кошка, – сказала молодая американка.
– Кошка?
– Si, il gatto (Да, кошка (итал.))
– Кошка? – Служанка засмеялась. – Кошка под дождём?
– Да, – сказала она, – здесь, под столиком. – И потом: – А мне так хотелось её, так хотелось киску...
Когда она говорила по-английски, лицо служанки становилось напряженным.
– Пойдемте, синьора, – сказала она, – лучше вернёмся. Вы промокнете.
– Ну что же, пойдём, – сказала американка. Они пошли обратно по усыпанной гравием дорожке и вошли в дом. Служанка остановилась у входа, чтобы закрыть зонтик. Когда американка проходила через вестибюль, padrone (Хозяин (итал.).) поклонился ей из-за своей конторки. Что-то в ней судорожно сжалось в комок. В присутствии padrone она чувствовала себя очень маленькой и в то же время значительной. На минуту она почувствовала себя необычайно значительной. Она поднялась по лестнице. Открыла дверь в комнату. Джордж лежал на кровати и читал.
– Ну, принесла кошку? – спросил он, опуская книгу.
– Её уже нет.
– Куда же она девалась? – сказал он, на секунду отрываясь от книги.
Она села на край кровати.
– Мне так хотелось её, – сказала она. – Не знаю почему, но мне так хотелось эту бедную киску. Плохо такой бедной киске под дождём.
Джордж уже снова читал.
Она подошла к туалетному столу, села перед зеркалом и, взяв ручное зеркальце, стала себя разглядывать. Она внимательно рассматривала свой профиль сначала с одной стороны, потом с другой. Потом стала рассматривать затылок и шею.
– Как ты думаешь, не отпустить ли мне волосы? – спросила она, снова глядя на свой профиль.
Джордж поднял глаза и увидел её затылок с коротко остриженными, как у мальчика, волосами.
– Мне нравится так, как сейчас.
– Мне надоело, – сказала она. – Мне так надоело быть похожей на мальчика.
Джордж переменил позу. С тех пор как она заговорила, он не сводил с неё глаз.
– Ты сегодня очень хорошенькая, – сказал он. Она положила зеркало на стол, подошла к окну и стала смотреть в сад. Становилось темно.
– Хочу крепко стянуть волосы, и чтобы они были гладкие, и чтобы был большой узел на затылке, и чтобы можно было его потрогать, – сказала она. – Хочу кошку, чтобы она сидела у меня на коленях и мурлыкала, когда я её глажу.
– Мм, – сказал Джордж с кровати.
– И хочу есть за своим столом, и чтоб были свои ножи и вилки,
и хочу, чтоб горели свечи. И хочу, чтоб была весна, и хочу расчесывать волосы перед зеркалом, и хочу кошку, и хочу новое платье…
– Замолчи. Возьми почитай книжку, – сказал Джордж. Он уже снова читал.
Американка смотрела в окно. Уже совсем стемнело, и в пальмах шумел дождь.
– А все-таки я хочу кошку, – сказала она. – Хочу кошку сейчас же. Если уж нельзя длинные волосы и чтобы было весело, так хоть кошку-то можно?
Джордж не слушал. Он читал книгу. Она смотрела в окно, на площадь, где зажигались огни.
В дверь постучали.
- Avanti (Войдите (итал.)), – сказал Джордж. Он поднял глаза от книги.
В дверях стояла служанка. Она крепко прижимала к себе большую пятнистую кошку, которая тяжело свешивалась у неё на руках.
– Простите, – сказала она. – Padrone посылает это синьоре.

Я и торсионные поля, или как управлять Вселенной, не привлекая внимания санитаров 29 января 2015



На днях один славный мальчик, мой виртуальный друг, прислал мне ссылку на женский тренинг. У нас с ним ничего личного — просто взаимовыгодная переписка. Он снабжает меня всякими развивающими новинками, которые считает полезными. А я их пробую.
И вот я обнаружила у себя ссылку на женский тренинг. Я подняла тихий вой и попыталась объяснить моему виртуальному другу, что сейчас совсем не время. Они начнут рассказывать мне, что я всего достойна, что мне надо здесь промолчать, а здесь сказать: хватит! А здесь покорно улыбнуться, и ещё страшно ценить себя. Я поныла ему в чате, что совсем не выдержу этого, потому что от темы мужчина и женщина меня сейчас просто мутит.
Но мой друг решительно заявил: «Нет! Это как раз то, что тебе надо! Обязательно слушай! И выполняй все задания».
На следующий день я смиренно устроилась в кресле и принялась слушать. После первых десяти минут я была полностью охвачена процессом. Женщина-тренер сказала несколько кодовых для меня фраз, приблизительно и очень доходчиво очертила устройство Вселенной и указала место женщины в ней. Я была в восторге! Оказывается (только тсссс), женщина, то есть я — ни фига не друг, не соратник и не брат. И не мать, и не дочь, и не коллега, и не партнер. Нетушки. Я — носитель энергии Мана. Вот так вот. А это — самая такая энергия, из которой потом мужчины творят материальный мир. А у мужиков её ни фига нет, им для получения этой энергии нужна — догадайтесь кто? То-то же! Я крайне заинтересовалась и написала своему приятелю: «Слушаю. Интересно!». «Выполняй все задания!!» — ответил он.
В общем так. Я узнавала много нового. Мне рассказали, что легкая дебиловатость на лице в сочетании с улыбкой свидетельствует о чистоте и обилии этой самой Маны.
И соответственно привлекает мужчин. Что Вселенная голографична и достаточно поправить один элемент — остальные выпрямляются сами. Что есть где-то на свете торсионные поля, и вот на уровне этих полей не существует времени, зато существует информация. Я многого не поняла, но суть такова, что как только туда поступает информация о вот этой самой хорошей Мане и её носительнице — как сразу на том же самом поле нарисовывается принц, крайне в этой Мане заинтересованный. И делать-то ничего не надо, знай будь в хорошем настроении и крась ногти, особенно на ногах (потому как по ногам-то, оказывается, и идет отбор женщин). И ещё — очень важно, чтобы в доме была чистота! Это первостепенный фактор. И конечно надо прослушать шесть частей этого тренинга, выполнить все задания, и всё у тебя будет в шоколаде. Уж торсионные поля об этом позаботятся.
Я стараюсь честно относиться к работе. И делать выводы только на основании собственного опыта! И считаю это одним из своих достоинств. Я подкрасила начинавший облупляться ноготь и твердо решила устроить уборку. Завтра же, не откладывая в долгий ящик. А то на полях заскучают.
Я испытывала некоторое напряжение, потому что, оказывается, — всё зависит от меня. И от того, что на моём кресле валяется платье, а на платье сумка, а на сумке джинсы. Как я могла так безалаберно относиться к собственной жизни? — подумалось мне. Напряжение усилилось, но с уборкой я все-таки решила подождать до завтра.
Сегодня взялась за дело, едва позавтракав и невнимательно пробежав Фейсбук. Времени не было. Я последовательно перемещалась от объекта к объекту, наводя на них идеальный порядок. Я отмыла и оттёрла свой любимый подоконник от каких-то невесть откуда взявшихся полосок. Потом я поняла, что торсионные поля внимательно наблюдают за мной — и отмыла внешний козырек окна и рамы. Под их пристальным контролем я перебрала все ящики комода, постирала чехлы с дивана и кресла, сняла со шкафа какие-то застаревшие коробки и оргтехнику и вытерла на нем пыль. Я вынесла четыре мешка каких-то давно сломавшихся безделушек и прочей нечисти, пропылесосила под диваном, и с удивлением убрала в него все зимние вещи.
Я увидела на кухне грязную посуду моей соседки, которая в целом (посуда), если от этого не зависит моя счастливая жизнь, — почти меня не раздражает. Но сегодня был не тот случай, потому что по ходу торсионным полям по барабану чья это посуда — им надо, чтобы её не было! Я пришла в крайнее раздражение и решила поговорить с соседкой на предмет её вклада в общее дело чистоты в нашем доме. Короче, я старалась вовсю и понимала всё отчетливее — торсионные поля не нае**шь. Я прерывалась только на еду и походы в магазин за отбеливателем. Спустя три часа придирчивость и дотошность торсионных полей начали действовать мне на нервы, и я дружелюбно, но твердо отложила на завтра кухню и ванную.
Спустя пять часов я сидела во всё ещё неидеально чистой комнате и отчаянно грустила. Ну, потому что я вдруг поняла — это волынка на всю жизнь! Это только начало, деспотичные поля будут следить за мной, и каждая пылинка у них на учёте. Я так старалась — а им хоть бы хны, когда там они всю эту информацию зафиксируют и сочтут достаточной, не известно, и отчего это я такая чокнутая, что первый день своего отпуска трачу на то, что ублажаю торсионные поля.
Я плюнула на всё и уехала к друзьям, стараясь выкинуть из головы тупиковые перспективы своей жизни. Но по дороге я развеселилась, потому что солнце, оказывается, светит и подмигивает сквозь кроны деревьев, если на него смотреть в окошко мчащейся маршрутки. Солнцу по барабану, что я бездарно потратила свой день, оно просто весь этот день светило. Ему пофигу, что я не убралась на кухне и в ванной, и вряд ли поговорю с соседкой. Стоит поднять к нему глаза — и оно ослепительно и весело светит именно тебе, твоим чистым или грязным подоконникам, выброшенным безделушкам, твоим и не твоим принцам, начальникам, дворовым котам, пропойце с бумажным стаканом для мелочи, парню на спортивном велике, дядьке на глазастом хаммере. Оно изламывается в окнах, отражает оранжевые дома на черных капотах машин, отливает медью в чьей-то шевелюре, колеблется бликами на воде, и греет-греет… Вот уже четыре с половиной миллиарда лет.
Когда я вернулась домой — гудение торсионных полей утихло. Комната стояла красивая и очень чистая. Я села на подоконник, закурила, и глазела на неё с симпатией и отчетливым удовольствием. Стараясь не разбудить, сказала спасибо торсионным полям. Но, похоже, я не соврала моему виртуальному другу — чистота чистотой, однако, тема женщины и мужчины мне сейчас не по плечу.
Наверное, когда-нибудь я дослушаю этот тренинг. И наверняка, он жутко полезный и занимательный, я вам обязательно расскажу. Но не сейчас. Сейчас я буду улыбаться солнцу, без всякой задней мысли, планов и перспектив. Ну, потому мне нравится, что именно так Оно относится ко мне.